История русского народа одна из самых мучительных историй: борьба с татарскими нашествиями и татарским игом, всегдашняя гипертрофия государства, тоталитарный режим Московского царства, смутная эпоха, раскол, насильственный характер петровской реформы, крепостное право, которое было самой страшной язвой
русской жизни, гонения на интеллигенцию, казнь декабристов, жуткий режим прусского юнкера Николая I, безграмотность народной массы, которую держали в тьме из страха, неизбежность революции для разрешения конфликтов и противоречий и ее насильственный и кровавый характер и, наконец, самая страшная в мировой истории война.
Неточные совпадения
Обрядоверие занимало слишком большое место в
русской церковной
жизни.
Обскурантское обрядоверие было одним из полюсов
русской религиозной
жизни, но на другом полюсе было искание Божьей правды, странничество, эсхатологическая устремленность.
Так было в народе, так будет в
русской революционной интеллигенции XIX в., тоже раскольничьей, тоже уверенной, что злые силы овладели церковью и государством, тоже устремленной к граду Китежу, но при ином сознании, когда «нетовщина» распространилась на самые основы религиозной
жизни.
Тогда формировалась
русская душа XIX в., ее эмоциональная
жизнь.
О конце его
жизни создалась легенда о том, что он стал странником Федором Кузьмичом, легенда очень
русская и очень правдоподобная.
Но основной
русской темой будет не творчество совершенной культуры, а творчество лучшей
жизни.
Дарвинизм, который на Западе был биологической гипотезой, у
русской интеллигенции приобретает догматический характер, как будто речь шла о спасении для вечной
жизни.
Русские в своем творческом порыве ищут совершенной
жизни, а не только совершенных произведений.
Русский безграмотный мужик любит ставить вопросы философского характера — о смысле
жизни, о Боге, о вечной
жизни, о зле и неправде, о том, как осуществить Царство Божье.
У
русского человека действительно есть реалистическая складка, есть большие способности к техническим изобретениям, но это вполне соединимо с его духовными исканиями и с любовью философствовать о
жизни.
Как объяснить, с точки зрения славянофильской философии
русской истории, возникновение огромной империи военного типа и гипертрофии государства на счет свободной народной
жизни?
Он любил Петра Великого и Екатерину Великую и в екатерининской эпохе видел цветущую сложность
русской государственной и культурной
жизни.
В последний период
жизни он окончательно теряет веру в будущее России и
русского народа и пророчествует о грядущей
русской революции и наступлении царства антихриста.
Зачем заботиться о приобретении познаний, когда наша
жизнь и общество в противоборстве со всеми великими идеями и истинами, когда всякое покушение осуществить какую-нибудь мысль о справедливости, о добре, о пользе общей клеймится и преследуется, как преступление?» «Везде насилия и насилия, стеснения и ограничения, — нигде простора бедному
русскому духу.
Русские писатели не могли оставаться в пределах литературы, они переходили эти пределы, они искали преображения
жизни.
Русская литература XIX в. носила учительский характер, писатели хотели быть учителями
жизни, призывали к улучшению
жизни.
У
русских художников будет жажда перейти от творчества художественных произведений к творчеству совершенной
жизни.
Русский гений, богатый аристократ Л. Толстой всю
жизнь мучается от своего привилегированного положения, кается, хочет от всего отказаться, опроститься, стать мужиком.
Русские революционеры, которые будут вдохновляться идеями Чернышевского, ставят интересную психологическую проблему: лучшие из
русских революционеров соглашались в этой земной
жизни на преследования, нужду, тюрьму, ссылку, каторгу, казнь, не имея никаких надежд на иную, потустороннюю
жизнь.
Оправдание культуры. Различение культуры и цивилизации. Культура конца.
Русский нигилизм: Добролюбов, Писарев. Аскетические, эсхатологические и моралистические элементы в нигилизме. Культ естественных наук. Противоречие между принципом личности и материализмом. Противоположение совершенной культуры и совершенной
жизни. Л. Толстой. Опрощение Толстого и Руссо. К. Леонтьев и его отношение к культуре.
Великие
русские писатели чувствовали конфликт между совершенной культурой и совершенной
жизнью, и они стремились к совершенной, преображенной
жизни.
В действительности в
русском аморализме, как уже было сказано, есть сильный моральный пафос, пафос негодования против царящего в мире зла и неправды, пафос, устремленный к лучшей
жизни, в которой будет больше правды: в нигилизме сказался
русский максимализм.
Разрешить земельный вопрос упразднением земельной собственности и указать другим народам путь разумной, свободной и счастливой
жизни — вне промышленного, фабричного, капиталистического насилия и рабства — вот историческое призвание
русского народа».
Русская интеллигенция с конца XVIII в., с Радищева, задыхалась в самодержавной государственности и искала свободы и правды в социальной
жизни.
Его тройственная теософическая, теократическая и теургическая утопия есть все то же
русское искание Царства Божьего, совершенной
жизни.
По своим исканиям правды, смысла
жизни, исканиям Царства Божьего, своим покаяниям, своему религиозно-анархическому бунту против неправды истории и цивилизации он принадлежит
русской идее.
Новым у него был исключительный интерес к вопросу об отношении православия к современности, так и называется одна из его книг [См. его книги «Об отношении православия к современности» и «О современных потребностях мысли и
жизни, особенно
русской».].
Русский народ в глубоких явлениях своего духа — наименее мещанский из народов, наименее детерминированный, наименее прикованный к ограниченным формам быта, наименее дорожащий установленными формами
жизни.
У
русских всегда есть жажда иной
жизни, иного мира, всегда есть недовольство тем, что есть.
Русские люди из народного, трудового слоя, даже когда они ушли от православия, продолжали искать Бога и Божьей правды, искать смысла
жизни.
Есть какая-то индетерминированность в
жизни русского человека, которая малопонятна более рационально детерминированной
жизни западного человека.
Она с простотою и добродушием Гомера, с тою же животрепещущею верностью подробностей и рельефностью картин влагала в детскую память и воображение Илиаду
русской жизни, созданную нашими гомеридами тех туманных времен, когда человек еще не ладил с опасностями и тайнами природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем, и перед лешим, и у Алеши Поповича искал защиты от окружавших его бед, когда и в воздухе, и в воде, и в лесу, и в поле царствовали чудеса.
— Вы, милостивый государь, войдите в мое положение… Посудите сами, какую, ну, какую, скажите на милость, какую пользу мог я извлечь из энциклопедии Гегеля? Что общего, скажите, между этой энциклопедией и
русской жизнью? И как прикажете применить ее к нашему быту, да не ее одну, энциклопедию, а вообще немецкую философию… скажу более — науку?
Неточные совпадения
Они хранили в
жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились
русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Недуг, которого причину // Давно бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче:
русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать не захотел, // Но к
жизни вовсе охладел. // Как Child-Harold, угрюмый, томный // В гостиных появлялся он; // Ни сплетни света, ни бостон, // Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, // Ничто не трогало его, // Не замечал он ничего.
Задумался ли он над участью Абакума Фырова или задумался так, сам собою, как задумывается всякий
русский, каких бы ни был лет, чина и состояния, когда замыслит об разгуле широкой
жизни?
Сердцеведением и мудрым познаньем
жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное
русское слово.
Должно сказать, что подобное явление редко попадается на Руси, где все любит скорее развернуться, нежели съежиться, и тем поразительнее бывает оно, что тут же в соседстве подвернется помещик, кутящий во всю ширину
русской удали и барства, прожигающий, как говорится, насквозь
жизнь.