Неточные совпадения
Это противоположение
общества и государства, столь характерное для нашего XIX в., мало понятно западным
людям.
Но когда вышел обратный приказ власти, то
Общество мгновенно изменилось и начало говорить то, что нужно было таким
людям, как Магницкий.
«Они принадлежат к числу образованнейших, благороднейших и даровитейших
людей в русском
обществе».
Люди 40-х годов принадлежали к одному стилю культуры, к тому же
обществу культурного дворянства.
И это, вероятно, связано с тем, что русские — коммюнотарны, но не социализированы в западном смысле, т. е. не признают примата
общества над
человеком.
Более прав, чем славянофилы, был Л. Толстой и даже Н. Михайловский в своей борьбе против органической теории
общества во имя индивидуальности
человека.
Это значит, что центральной темой была тема о
человеке, о судьбе
человека в
обществе и в истории.
Утверждается примат
общества над личностью, пролетариата — вернее, идеи пролетариата — над рабочим, над конкретным
человеком.
Остается вечной истиной, что
человек в том лишь случае сохраняет свою высшую ценность, свою свободу и независимость от власти природы и
общества, если есть Бог и Богочеловечество.
На почве русского православия, взятого не в его официальной форме, быть может, возможно раскрытие нового учения о
человеке, а значит, и об истории и
обществе.
Только христианство антропоцентрично и в принципе своем освобождает
человека от власти космоса и
общества.
Мы всегда были в этом отношении свободнее западных
людей, и мы думали, что вопрос о любви между мужчиной и женщиной есть вопрос личности и не касается
общества.
Для нас важнее
человек, для них важнее
общество и цивилизация.
Он боролся за
человека против власти
общества над человеческими чувствами.
Писарев интересовался не только
обществом, но и качеством
человека, он хотел появления свободного
человека.
Если
общество есть природа, то оправдывается насилие сильного над слабым, подбор сильных и приспособленных, воля к могуществу, господство
человека над
человеком, рабство и неравенство,
человек человеку — волк.
Если
общество есть дух, то утверждается высшая ценность
человека, права
человека, свобода, равенство и братство.
Для него, в сущности,
человека, как отдельной личности, не существует, он образуется
обществом.
Характерно, что в ранней юности Писарев участвовал в христиански-аскетическом «
Обществе мыслящих
людей».
Таким началом может быть лишь духовное начало, внутренняя опора свободы
человека, начало, не выводимое извне, из природы и
общества.
Но этот загадочный странник всегда хотел обосновать и укрепить жизнь
людей и
обществ на незыблемых объективных началах и всегда выражал это обоснование в рациональных схемах.
Сомнение в оправданности частной собственности, особенно земельной, сомнение в праве судить и наказывать, обличение зла и неправды всякого государства и власти, покаяние в своем привилегированном положении, сознание вины перед трудовым народом, отвращение к войне и насилию, мечта о братстве
людей — все эти состояния были очень свойственны средней массе русской интеллигенции, они проникли и в высший слой русского
общества, захватили даже часть русского чиновничества.
Но отлучение было возмутительно потому, что оно было применено к
человеку, который так много сделал для пробуждения религиозных интересов в
обществе безбожном, в котором
люди, мертвые для христианства, не отлучались.
В русском православии можно различить три течения, которые могут переплетаться: традиционное монашески-аскетическое, связанное с «Добротолюбием» космоцентрическое, узревающее божественные энергии в тварном мире, обращенное к преображению мира, с ним связана софиология, и антропоцентрическое, историософское, эсхатологическое, обращенное к активности
человека в природе и
обществе.
Религиозно-философские
общества первоначально имели большой успех, публичные заседания с докладами и прениями очень посещались, посещались и
людьми, которые имели умственные и духовные интересы, но не специально религиозно-христианские.
Но в религиозно-философском
обществе участвовали также такие
люди, как В. Иванов.
Для Нового Иерусалима необходима коммюнотарность, братство
людей, и для этого необходимо еще пережить эпоху Духа Св., в которой будет новое откровение об
обществе.
— Пили уже и ели! — сказал Плюшкин. — Да, конечно, хорошего
общества человека хоть где узнаешь: он не ест, а сыт; а как эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка, говорит, дайте чего-нибудь поесть!» А я ему такой же дядюшка, как он мне дедушка. У себя дома есть, верно, нечего, так вот он и шатается! Да, ведь вам нужен реестрик всех этих тунеядцев? Как же, я, как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
Призадумалась Дуня. Хотя и решилась она оставить
общество людей Божьих, но любопытство сильно подстрекало ее. Согласилась быть в сионской горнице и говорить с араратским гостем, но отказалась радеть и пророчествовать, сказала, что будет одета в обычное платье, а «белых риз» ни за что на свете не наденет и сядет не впереди, а у входной двери. Дозволяется же ведь это больным и недужным.
Неточные совпадения
В довершение бед какой-то из молодых
людей сочинил тут же сатирические стихи на танцевавшее
общество, без чего, как известно, никогда почти не обходится на губернских балах.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал
общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», —
человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького
человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного
человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Какие-то философы из гусар, да недоучившийся студент, да промотавшийся игрок затеяли какое-то филантропическое
общество, под верховным распоряжением старого плута, и масона, и карточного игрока, пьяницы и красноречивейшего
человека.
В
общество это затянули его два приятеля, принадлежавшие к классу огорченных
людей, добрые
люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещения и прогресса сделались потом формальными пьяницами.
Я отвечал, что много есть
людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев
общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво: