Новым в творческой религиозной мысли, столь отличной от мертвящей схоластики, было ожидание,
не всегда открыто выраженное, новой эпохи в христианстве, эпохи Св.
Духовная проблематика вершин русской литературы была усвоена, ею прониклись, и вместе с тем произошло большое изменение,
не всегда благоприятное, по сравнению с литературой XIX в.
Неточные совпадения
Но, во всяком случае, славянофилы хотели «России Христа», а
не «России Ксеркса» [Слова из стихотворения Вл. Соловьева: «Каким ты хочешь быть Востоком, Востоком Ксеркса иль Христа?»], как хотели наши националисты и империалисты. «Идея» России
всегда обосновывалась пророчеством о будущем, а
не тем, что есть, — да и
не может быть иным мессианское сознание.
Он говорил, что Россия есть синтез всех элементов, сам хотел быть синтезом всех элементов, но осуществлял это
не одновременно,
всегда впадая в крайности, а последовательно во времени.
И
всегда ставится проблема конечная,
не серединная.
Русские
всегда смешивали гуманизм с гуманитаризмом и связывали его
не столько с античностью, с обращением к греко-римской культуре, сколько с религией человечества XIX в.,
не столько с Эразмом, сколько с Фейербахом.
Мы
всегда были в этом отношении свободнее западных людей, и мы думали, что вопрос о любви между мужчиной и женщиной есть вопрос личности и
не касается общества.
Он, во всяком случае,
всегда стремился к осуществлению христианской правды
не только в жизни личной, но и в жизни общественной и резко восставал против дуализма, который признавал евангельскую мораль для личности, для общества же допускал мораль звереподобную.
Русская литература XIX в., которая в общем словоупотреблении была самым большим проявлением русской культуры,
не была культурой в западном классическом смысле слова, и она
всегда переходила за пределы культуры.
«Русский народ
всегда иначе относился к власти, чем европейские народы, — он
всегда смотрел на власть
не как на благо, а как на зло…
Юридических гарантий
не нужно, они увлекли бы народ в атмосферу властвования, в политику,
всегда злую.
Профессора богословия
всегда не любили религиозную философию, которая представлялась им слишком вольной и подозревалась в гностическом уклоне, они ревниво охраняли исключительные права богословия, как защитники ортодоксии.
Козлов и Лопатин свидетельствуют о том, что в России была самостоятельная философская мысль, но они
не представляют оригинальной русской философии,
всегда тоталитарной по постановке проблем,
всегда соединяющей теоретический и практический разум,
всегда окрашенной религиозно.
Он
всегда стремился к целостности, но целостности в нем самом
не было.
С целостностью
всегда для него была связана
не только истина и добро, но и красота.
Эта абсолютность и духовность
не может быть выражена в естественной исторической жизни, которая
всегда относительна.
Память смертная, о которой есть христианская молитва, у него
всегда была, он жил и мыслил перед лицом смерти,
не его собственной, а других людей, всех умерших людей за всю историю.
Нет: рано чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что
не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе,
не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Мальчишка, думая поймать угря, // Схватил Змею и, во́ззрившись, от страха // Стал бледен, как его рубаха. // Змея, на Мальчика спокойно посмотря, // «Послушай», говорит: «коль ты умней не будешь, // То дерзость
не всегда легко тебе пройдёт. // На сей раз бог простит; но берегись вперёд, // И знай, с кем шутишь!»
Проходя по комнате, он заденет то ногой, то боком за стол, за стул,
не всегда попадает прямо в отворенную половину двери, а ударится плечом о другую, и обругает при этом обе половинки, или хозяина дома, или плотника, который их делал.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он
всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье // В нем рано волновали кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он
не постыдил: // Он в песнях гордо сохранил //
Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, //
Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Как он, она была одета //
Всегда по моде и к лицу; // Но,
не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть
не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Цветы, любовь, деревня, праздность, // Поля! я предан вам душой. //
Всегда я рад заметить разность // Между Онегиным и мной, // Чтобы насмешливый читатель // Или какой-нибудь издатель // Замысловатой клеветы, // Сличая здесь мои черты, //
Не повторял потом безбожно, // Что намарал я свой портрет, // Как Байрон, гордости поэт, // Как будто нам уж невозможно // Писать поэмы о другом, // Как только о себе самом.