Неточные совпадения
Бецкий сказал о помещиках, что они говорят: «Не
хочу, чтобы философами были те, кто мне служить должны» [См.: А. Щапов. «Социально-педагогические условия умственного развития русского
народа».].
Она противополагала себя
народу, чувствовала свою вину перед
народом и
хотела служить
народу.
«Может быть, преувеличением было опечалиться
хотя бы на минуту за судьбу
народа, из недр которого вышла могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина».
К. Аксаков учил, что русский
народ государственности не
хочет, он
хочет для себя не политической свободы, а свободы духа.
Анархист
хочет революции через
народ, якобинец же через государство.
Русский гений, в отличие от западноевропейского, поднявшись на вершину, бросается вниз и
хочет слиться с землей и
народом, он не
хочет быть привилегированной расой, ему чужда идея сверхчеловека.
Я говорил уже, что русская литература не была ренессансной, что она была проникнута болью о страданиях человека и
народа и что русский гений
хотел припасть к земле, к народной стихии.
Толстой все это имеет и стремится от всего этого отказаться,
хочет опроститься и слиться с трудовым
народом.
Славянофилы были уверены, что русский
народ не любит власти и государствования и не
хочет этим заниматься,
хочет остаться в свободе духа.
Анархисты
хотят революции через
народ, якобинцы — через государство.
Но он
хочет взбунтовать самые низшие слои трудового
народа и готов присоединить к ним элементы разбойничьи, преступные.
Анархическая революция совершается путем кровавого насилия, и она предполагает,
хотя и не организованную, власть взбунтовавшегося
народа над личностью.
Каприви нечаянно сказал то, что каждый очень хорошо знает, а если не знает, то чувствует, а именно то, что существующий строй жизни таков, какой он есть, не потому, что он естественно должен быть таким, что
народ хочет, чтобы он был таков, но потому, что его таким поддерживает насилие правительств, войско со своими подкупленными унтер-офицерами и генералами.
Неточные совпадения
Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесенные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду не смеявшийся во всю жизнь свою и только что показавший перед тем
народу кулак, и тот по неизменным законам отражения выражает на лице своем какую-то улыбку,
хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой,
хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого
народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.
— Преглупый
народ! — отвечал он. — Поверите ли? ничего не умеют, не способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы
хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно осетины!
То казалось ему, что около него собирается много
народу и
хотят его взять и куда-то вынести, очень об нем спорят и ссорятся.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет этого пункта этот
народ — подлецы. Ну да черт с ним, как
хочет, мне что».