Новский в небольшой, но энергичной речи нарисовал перед присяжными заседателями картины двух совершенных обвиняемой преступлений, выразил глубокое убеждение, что они обвинят ее, так как она сама созналась в них и это сознание вполне соответствует обстоятельствам дела, но заметил при этом, что сознание подсудимой не может быть названо чистосердечным, за которое сам закон смягчает
наказание преступнику.
По вопросам государственным, политическим и общественным гласности еще никакой не было: она не простиралась даже и настолько, чтобы передавать прения дворянских съездов, но зато все понимали «благодетельную гласность» как плеть для
наказания преступника, или как дубину для самозащиты, и это было еще самое лучшее, самое чистое понимание ее.
Другой род трагического — трагическое нравственного столкновения — эстетика выводит из той же мысли, только взятой наоборот: в трагическом простой вины основанием трагической судьбы считают мнимую истину, что каждое бедствие, и особенно величайшее из бедствий — погибель, есть следствие преступления; в трагическом нравственного столкновения [основываются эстетики гегелевской школы на] мысли, что за преступлением всегда следует
наказание преступника или погибелью или мучениями его собственной совести.
«Теперь приложи сии примеры к закону: Повелевающий исторгать око за око налагает сей страх, как некие крепкие узы, на души порочных и уподобляется человеку, связавшему оных вооруженных; а кто не определил бы никакого
наказания преступникам, тот вооружил бы их бесстрашием и был бы подобен человеку, который роздал злодеям мечи и разослал их по всему городу».
Неточные совпадения
Не перевелись, а количество их только увеличилось и теми
преступниками, которые развращаются
наказаниями, и еще теми преступниками-судьями, прокурорами, следователями, тюремщиками, которые сидят и наказывают людей».
Возражение это имело бы значение, если бы было доказано, что
наказание уменьшает преступления, исправляет
преступников; но когда доказано совершенно обратное, и явно, что не во власти одних людей исправлять других, то единственное разумное, что вы можете сделать, это то, чтобы перестать делать то, что не только бесполезно, но вредно и, кроме того, безнравственно и жестоко.
Один из
преступников, желая избавиться от неумеренного количества розог, убил надзирателя перед
наказанием».
Этот взгляд был присущ и младшим представителям церкви; сахалинские священники всегда держались в стороне от
наказания и относились к ссыльным не как к
преступникам, а как к людям, и в этом отношении проявляли больше такта и понимания своего долга, чем врачи или агрономы, которые часто вмешивались не в свое дело.
Очевидно, как позорящее
наказание, цепи во многих случаях достигают цели, но то чувство унижения, которое они вызывают в
преступнике, едва ли имеет что-нибудь общего со стыдом.]