Неточные совпадения
Так
было в народе, так
будет в русской революционной интеллигенции XIX в., тоже раскольничьей, тоже уверенной, что злые силы овладели церковью и государством, тоже устремленной к граду Китежу, но при ином сознании,
когда «нетовщина» распространилась на самые основы религиозной жизни.
Интересно, что в начале XIX в.,
когда у нас
было мистическое движение и в культурном слое и в народе, Я. Бёме проник и в народный слой, охваченный духовными исканиями, и его настолько почитали, что даже называли «иже во отцех наших святой Яков Бёме».
Когда Александру I испуганные реакционеры указывали на опасность масонских лож и освободительных стремлений в части гвардии, то он принужден
был сказать, что сам он всему этому сочувствовал и все это подготовлял.
Но
когда вышел обратный приказ власти, то Общество мгновенно изменилось и начало говорить то, что нужно
было таким людям, как Магницкий.
Темы русской литературы
будут христианские и тогда,
когда в сознании своем русские писатели отступят от христианства.
Тургенев вспоминает, что
когда в разгаре спора кто-то предложил
поесть, то Белинский воскликнул: «Мы еще не решили вопроса о существовании Бога, а вы хотите
есть!» 40-е годы
были эпохой напряженной умственной жизни.
Когда славянофилы, особенно К. Аксаков, подчеркивают значение хорового начала у русского народа в отличие от самодовления и изоляции индивидуума, они
были правы.
Он первый разночинец и типичный интеллигент (в более узком смысле) второй половины XIX в.,
когда наша культура перестала
быть исключительно дворянской.
Данилевский совершенно прав,
когда он говорит, что так называемая европейская культура не
есть единственная возможная культура, что возможны другие типы культуры.
Один лишь русский, даже в наше время, т. е. гораздо еще раньше, чем
будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда,
когда он наиболее европеец.
Но он постепенно отходил от славянофилов, и,
когда в 80-е годы у нас
была оргия национализма, он стал острым критиком славянофильства.
Было время,
когда поэзия представлялась квинтэссенцией жизни.
Подобный человек не принимает результатов прогресса, принудительной мировой гармонии, счастливого муравейника,
когда миллионы
будут счастливы, отказавшись от личности и свободы.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время,
когда никого не
будут жечь, никому не
будут рубить головы,
когда преступник, как милости и спасения,
будет молить себе конца, и не
будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть;
когда не
будет бессмысленных форм и обрядов, не
будет договоров и условий на чувства, не
будет долга и обязанностей, и воля
будет уступать не воле, а одной любви;
когда не
будет мужей и жен, а
будут любовники и любовницы, и
когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу
быть счастлив без тебя, я
буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Настанет год — России черный год, —
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих
будет смерть и кровь;
Когда детей,
когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек: —
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож.
Истина о человеке, о его центральной роли в мироздании, даже
когда она раскрывалась вне христианства, имела христианские истоки и помимо христианства не может
быть осмыслена.
Этого еще не
было в 40-е годы,
когда существовали одиночки и небольшие кружки.
Н. Михайловский
был совершенно прав,
когда он восставал против перенесения методов естественных наук в науки социальные и настаивал на том, что в социологии неизбежны оценки.
Его большой заслугой
было обличение неправды национализма,
когда в 80-е годы он у нас принял зоологические формы.
Это и имел в виду Шпенглер,
когда сказал, что Россия
есть апокалиптический бунт против античности, т. е. против совершенной формы, совершенной культуры [См.: О. Spengler. «Der Untergang des Abendlandes».
Это
было философски столь упадочное и жалкое время,
когда считали серьезным аргументом против существования души тот факт, что при анатомировании трупов души не нашли.
Это
есть различие между князем Андреем в петербургском салоне Анны Павловны и князем Андреем перед звездным небом,
когда он лежит на поле раненый.
К. Леонтьев
был прав,
когда говорил, что русская государственность с сильной властью
была создана благодаря татарскому и немецкому элементу.
Католические симпатии и уклоны, особенно выраженные,
когда он писал книгу «Россия и Вселенская Церковь»,
были выражением универсализма Вл. Соловьева.
Но К. Леонтьев
был прав,
когда говорил, что православие Достоевского не традиционное, не его византийско-монашеское православие, а новое, в которое входит гуманитаризм.
Наступает духовная зрелость человека,
когда он в силах
будет вместить откровение Св.
Но направление их
было метафизическое,
когда в Германии еще господствовало враждебное метафизике неокантианство.
То
было очень интересное и напряженное время,
когда для наиболее культурной части интеллигенции раскрывались новые миры,
когда души освобождались для творчества духовной культуры.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.