Неточные совпадения
Есть соответствие между необъятностью, безгранностью, бесконечностью русской
земли и русской души, между географией физической и географией душевной.
Царь
был признан наместником Бога на
земле.
Истинным царством должно
было бы
быть русское царство, но этого истинного царства больше нет на поверхности
земли.
«Если бы закон, — говорит он, — или государь, или какая бы то ни
было другая власть на
земле принуждали тебя к неправде, к нарушению долга совести, то
будь непоколебим.
Он думал, что народ, который и
есть единственный собственник
земли, передал ему земельное богатство и поручил ему владеть
землей [См. об этом мою книгу «А. С. Хомяков».].
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и свою науку, что я знаю заранее, паду на
землю и
буду целовать эти камни и плакать над ними — в то же время убежденный всем сердцем своим в том, что все это уже давно кладбище и никак не более».
К. Леонтьев не только не верит в возможность царства правды и справедливости на
земле, но он и не хочет осуществления правды и справедливости, предполагая, что в таком царстве не
будет красоты, которая всюду для него связана с величайшими неравенствами, несправедливостями, насилиями и жестокостями.
Для религиозного народничества народ
есть некий мистический организм, более уходящий и в глубь
земли и в глубь духа, чем нация, которая
есть рационализированное историческое образование, связанное с государством.
Даже «Черный передел», стремившийся к переделу
земли и отдаче ее крестьянам,
был против политической борьбы.
Народ жил под «властью
земли», и оторванная от
земли интеллигенция готова
была подчиниться этой власти.
Русский гений, в отличие от западноевропейского, поднявшись на вершину, бросается вниз и хочет слиться с
землей и народом, он не хочет
быть привилегированной расой, ему чужда идея сверхчеловека.
Он
был человек страстей, в нем
была сильная стихия
земли, инстинктами своими он
был привязан к той самой земной жизни, от неправды которой он так страдал.
Я говорил уже, что русская литература не
была ренессансной, что она
была проникнута болью о страданиях человека и народа и что русский гений хотел припасть к
земле, к народной стихии.
Была необъятная русская
земля,
была огромная, могущественная стихия русского народа.
Он
был человеком стихии воздуха, а не стихии
земли,
был странником в этом мире, а не человеком оседлым.
Он хотел осуществления христианства в путях истории, в человеческом обществе, а не в индивидуальной только душе, он искал Царства Божьего, которое
будет явлено еще на этой
земле.
После падения София отлетает на небо, а на
земле является
Ева.
Но за толстовским морализмом скрыто
было искание Царства Божьего, которое должно осуществляться здесь, на
земле, и сейчас.
Он
был теллургическим человеком, он нес в себе всю тяжесть
земли, и он устремлен
был к чисто-духовной религии.
Церковь не
есть Царство Божье, церковь явилась в истории и действовала в истории, она не означает преображения мира, явления нового неба и новой
земли.
И не
было на
земле человека, у которого
была бы такая скорбь о смерти людей, такая жажда возвращения их к жизни.
Нужно
было принять ответственность за огромность русской
земли и нести ее тяготу.
Огромная стихия русской
земли защищала русского человека, но и сам он должен
был защищать и устраивать русскую
землю.
Петроград встретил оттепелью, туманом, все на
земле было окутано мокрой кисеей, она затрудняла дыхание, гасила мысли, вызывала ощущение бессилия. Дома ждала неприятность: Агафья, сложив, как всегда, руки на груди, заявила, что уходит работать в госпиталь сиделкой.
Неточные совпадения
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости
ели,
пили // И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов,
земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил на что-нибудь.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И
земли отдавал в залог.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую
земле.
Еще предвижу затрудненья: // Родной
земли спасая честь, // Я должен
буду, без сомненья, // Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо знала, // Журналов наших не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак, писала по-французски… // Что делать! повторяю вновь: // Доныне дамская любовь // Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе не привык.
— Стало
быть, вы готовы уступить ему другие
земли?