Неточные совпадения
Ошибочно думать, как
это часто раньше утверждали, что религиозный раскол XVII в. произошел из-за мелочных вопросов обрядоверия, из-за единогласия и многогласия, из-за двуперстия и пр.
Это отчасти объясняется тем, что декабристы были военные, участвовали в войне и
за ними стоял положительный факт Отечественной войны.
Русская Церковь, со своей стороны, в настоящее время, если не ошибаюсь, ставит перед собой подобную цель из-за происходящего на Западе возмутительного и внушающего тревогу упадка христианства; оказавшись перед лицом застоя христианства в Римской Церкви и его распада в церкви протестантской, она принимает, по моему мнению, миссию посредника — связанную более тесно, чем
это обычно считают, с миссией страны, к которой она принадлежит.
Я был первым и до сих пор остаюсь практически единственным человеком, который обнаружил
эту главную ошибку современной философии; я показал, что все философы (
за исключением Лейбница), начиная с Декарта и его последователя Спинозы, исходили из принципа разрушения и революции в отношении религиозной жизни, из принципа, который в области политики породил конституционный принцип; я показал, что кардинальная реформа невозможна, если только она не будет проходить и в философии и в политике.
Это была борьба
за личность, и
это очень русская проблема, которая с такой остротой была выражена в письме Белинского к Боткину, о чем речь будет в следующей главе.
Этот же хаос Тютчев чувствует и
за внешними покровами истории и предвидит катастрофы. Он не любит революцию и не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойствен профетизм, которого нет в такой силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут» истории. В стихотворении, написанном по совсем другому поводу, есть изумительные строки...
При
этом Чернышевский был
за индустриальное развитие, и в
этом не был народником, если под народничеством понимать требование, чтобы Россия оставалась исключительно земледельческой страной и не вступала на путь развития промышленности.
Я верю в истину и справедливость
этого учения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть и что всякий истинный христианин должен бороться
за правду,
за право угнетенных и слабых и, если нужно, то
за них пострадать: такова моя вера» [См.: А. Воронский. «Желябов».
С
этим связано основное противоречие нигилизма в его борьбе
за эмансипацию личности.
Он прошел через отрицание своего собственного великого творчества, но в
этом мы менее всего можем следовать
за ним.
Никто,
за исключением отдельных святых или чудаков, даже не пробует строить свою жизнь на евангельских началах, и все практически уверены, что
это привело бы к гибели жизни, и личной, и общественной, хотя
это не мешает им теоретически признавать абсолютное значение
за евангельскими началами, но значение внежизненное по своей абсолютности.
Это есть самое крайнее отвержение авторитета и принуждения, какое знает история христианства, и Достоевский выходит тут
за пределы исторического православия и исторического христианства вообще, переходит к эсхатологическому христианству, к христианству Духа, раскрывает профетическую сторону христианства.
У него был пафос духовной свободы (
этим проникнуто все его мышление), была гениальная интуиция соборности, которую он узрел не в исторической действительности православной церкви, а
за ней.
И в
этом он выходит
за пределы исторического христианства, как и все оригинальные течения русской религиозной мысли.
Вл. Соловьев, как и Достоевский, выходил
за пределы исторического христианства, и в
этом его религиозное значение.
Но, к сожалению,
это приводило к неискренности и притворству: должны были выдавать себя
за православных те, которые ими уже не были.
Эта загадочность человека определяется тем, что он, с одной стороны, есть природное существо, с другой же стороны, он не вмещается в природный мир и выходит
за его пределы.
Это русская идея, что невозможно индивидуальное спасение, что спасение — коммюнотарно, что все ответственны
за всех.
Но
за всеми
этими различаемыми течениями скрыта общая русская православная религиозность, выработавшая тип русского человека с его недовольством
этим миром, с его душевной мягкостью, с его нелюбовью к могуществу
этого мира, с его устремленностью к миру иному, к концу, к Царству Божьему.
Но у Мережковского нельзя уже найти
этого необыкновенного правдолюбия русской литературы, у него все двоится, он играет сочетаниями слов, принимая их
за реальности.
За границей возникает группа «Освобождение труда», которая кладет основы русского марксизма,
это: Г. В. Плеханов, Б. Аксельрод, В. Засулич.
Поэзия символистов выходила
за пределы искусства, и
это была очень русская черта.
Но
это произошло лишь в части интеллигенции, большая часть ее продолжала жить старыми материалистическими и позитивистическими идеями, враждебными религии, мистике, метафизике, эстетике и новым течениям в искусстве, и такую установку считали обязательной для всех, кто участвует в освободительном движении и борется
за социальную правду.
Это прежде всего религиозное беспокойство и религиозное искание,
это — постоянный переход в философии
за границы философского познания, в поэзии —
за границы искусства, в политике —
за границы политики в направлении эсхатологической перспективы.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли, что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери? Что? а? что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду
за это? Да если б знали, так бы тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим». Да дворянин… ах ты, рожа!
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что
за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню
это! А все
эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с
этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Бобчинский. Возле будки, где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыхали об
этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю,
за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Городничий. Не верьте, не верьте!
Это такие лгуны… им вот эдакой ребенок не поверит. Они уж и по всему городу известны
за лгунов. А насчет мошенничества, осмелюсь доложить:
это такие мошенники, каких свет не производил.
Хлестаков. Я с тобою, дурак, не хочу рассуждать. (Наливает суп и ест.)Что
это за суп? Ты просто воды налил в чашку: никакого вкусу нет, только воняет. Я не хочу
этого супу, дай мне другого.