Неточные совпадения
Ошибочно думать, как
это часто раньше утверждали, что религиозный раскол XVII в. произошел из-за мелочных вопросов обрядоверия, из-за единогласия и многогласия, из-за двуперстия и пр.
Это отчасти объясняется тем, что декабристы были военные, участвовали в войне и
за ними стоял положительный факт Отечественной войны.
Русская Церковь, со своей стороны, в настоящее время, если не ошибаюсь, ставит перед собой подобную цель из-за происходящего на Западе возмутительного и внушающего тревогу упадка христианства; оказавшись перед лицом застоя христианства в Римской Церкви и его распада в церкви протестантской, она принимает, по моему мнению, миссию посредника — связанную более тесно, чем
это обычно считают, с миссией страны, к которой она принадлежит.
Я был первым и до сих пор остаюсь практически единственным человеком, который обнаружил
эту главную ошибку современной философии; я показал, что все философы (
за исключением Лейбница), начиная с Декарта и его последователя Спинозы, исходили из принципа разрушения и революции в отношении религиозной жизни, из принципа, который в области политики породил конституционный принцип; я показал, что кардинальная реформа невозможна, если только она не будет проходить и в философии и в политике.
Это была борьба
за личность, и
это очень русская проблема, которая с такой остротой была выражена в письме Белинского к Боткину, о чем речь будет в следующей главе.
Этот же хаос Тютчев чувствует и
за внешними покровами истории и предвидит катастрофы. Он не любит революцию и не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойствен профетизм, которого нет в такой силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут» истории. В стихотворении, написанном по совсем другому поводу, есть изумительные строки...
При
этом Чернышевский был
за индустриальное развитие, и в
этом не был народником, если под народничеством понимать требование, чтобы Россия оставалась исключительно земледельческой страной и не вступала на путь развития промышленности.
Я верю в истину и справедливость
этого учения и торжественно признаю, что вера без дел мертва есть и что всякий истинный христианин должен бороться
за правду,
за право угнетенных и слабых и, если нужно, то
за них пострадать: такова моя вера» [См.: А. Воронский. «Желябов».
С
этим связано основное противоречие нигилизма в его борьбе
за эмансипацию личности.
Он прошел через отрицание своего собственного великого творчества, но в
этом мы менее всего можем следовать
за ним.
Никто,
за исключением отдельных святых или чудаков, даже не пробует строить свою жизнь на евангельских началах, и все практически уверены, что
это привело бы к гибели жизни, и личной, и общественной, хотя
это не мешает им теоретически признавать абсолютное значение
за евангельскими началами, но значение внежизненное по своей абсолютности.
Это есть самое крайнее отвержение авторитета и принуждения, какое знает история христианства, и Достоевский выходит тут
за пределы исторического православия и исторического христианства вообще, переходит к эсхатологическому христианству, к христианству Духа, раскрывает профетическую сторону христианства.
У него был пафос духовной свободы (
этим проникнуто все его мышление), была гениальная интуиция соборности, которую он узрел не в исторической действительности православной церкви, а
за ней.
И в
этом он выходит
за пределы исторического христианства, как и все оригинальные течения русской религиозной мысли.
Вл. Соловьев, как и Достоевский, выходил
за пределы исторического христианства, и в
этом его религиозное значение.
Но, к сожалению,
это приводило к неискренности и притворству: должны были выдавать себя
за православных те, которые ими уже не были.
Эта загадочность человека определяется тем, что он, с одной стороны, есть природное существо, с другой же стороны, он не вмещается в природный мир и выходит
за его пределы.
Это русская идея, что невозможно индивидуальное спасение, что спасение — коммюнотарно, что все ответственны
за всех.
Но
за всеми
этими различаемыми течениями скрыта общая русская православная религиозность, выработавшая тип русского человека с его недовольством
этим миром, с его душевной мягкостью, с его нелюбовью к могуществу
этого мира, с его устремленностью к миру иному, к концу, к Царству Божьему.
Но у Мережковского нельзя уже найти
этого необыкновенного правдолюбия русской литературы, у него все двоится, он играет сочетаниями слов, принимая их
за реальности.
За границей возникает группа «Освобождение труда», которая кладет основы русского марксизма,
это: Г. В. Плеханов, Б. Аксельрод, В. Засулич.
Поэзия символистов выходила
за пределы искусства, и
это была очень русская черта.
Но
это произошло лишь в части интеллигенции, большая часть ее продолжала жить старыми материалистическими и позитивистическими идеями, враждебными религии, мистике, метафизике, эстетике и новым течениям в искусстве, и такую установку считали обязательной для всех, кто участвует в освободительном движении и борется
за социальную правду.
Это прежде всего религиозное беспокойство и религиозное искание,
это — постоянный переход в философии
за границы философского познания, в поэзии —
за границы искусства, в политике —
за границы политики в направлении эсхатологической перспективы.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин,
это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте,
за мною. // Вот
это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно
за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. —
За именье можно всегда дать
эту <цену>. Если вы не дадите
за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.