Неточные совпадения
А. Жиду отказывают в праве говорить о советской России увиденную им истину, потому что истина не может открываться индивидуальному
человеку и он не должен настаивать на своей истине, истина есть
то, что порождается революционной пролетарской борьбой и служит победе пролетариата.
Философия этой книги сознательно личная, в ней говорится о
человеке, о мире, о Боге лишь
то, что я увидел и пережил, в ней философствует конкретный
человек, а не мировой разум или мировой дух.
Человек может познавать себя сверху и снизу, из своего света, из божественного в себе начала и познавать из своей
тьмы, из стихийно-подсознательного и демонического в себе начала.
Но потребность в страдании и мучительстве у Достоевского, ужас и отчаяние у Киркегардта, воля к могуществу и жестокость у Ницше тоже свидетельствуют о
том, что
человек есть существо падшее, но мучающееся этой падшестью и желающее её преодолеть.
Если бы
человек не был личностью, хотя бы невыявленной или задавленной, хотя бы пораженной болезнью, хотя бы существующей лишь в потенции или возможности,
то он был бы подобен другим вещам мира и в нем не было бы ничего необычайного.
Но личность в
человеке свидетельствует о
том, что мир не самодостаточен, что он может быть преодолен и превзойден.
Личное в
человеке есть как раз
то, что в нем не общее с другими, но в этом не общем заключена потенция универсального.
Но личность, эта конкретная личность существует своим не общим выражением, не
тем, что у нее два глаза, как у всех
людей, а не общим выражением этих глаз.
В объективации
человек находится во власти детерминации, в царстве безличности, в трансцендировании
человек находится в царстве свободы, и встреча
человека с
тем, что его превосходит, носит личный характер, сверхличное не подавляет личности.
Но в
то время, как функции тела физиологичны и связаны с
человеком, как с существом, принадлежащим к животному биологическому миру, форма тела связана с эстетикой.
Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из другого мира; она свидетельствует о
том, что
человек есть точка пересечения двух миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Не разные два
человека, а один и
тот же
человек есть индивидуум и личность.
Человек-личность,
тот же
человек, преодолевает свою эгоцентрическую замкнутость, раскрывает в себе универсум, но отстаивает свою независимость и своё достоинство по отношению к окружающему миру.
Это связано с
тем, что
человек есть существо, принадлежащее не к одному, а к двум мирам.
Личности
человека нет, если нет бытия, выше её стоящего, если нет
того горнего мира, к которому она должна восходить.
Унижает
человека и унижает Бога
та теологическая доктрина, которая утверждает, что Бог сотворил
человека для самопрославления.
Человеческая мысль о
том, что человеческая личность есть высочайшее последнее, что Бога нет и что
человек сам есть бог, есть мысль плоская, принижающая, а не возвышающая
человека и мысль кошмарная.
Когда сверхличные ценности превращают человеческую личность в средство,
то это значит, что
человек впал в идолопоклонство.
Ошибка гуманизма была совсем не в
том, что он слишком утверждал
человека, что он толкал на путь человекобожества, как часто утверждалось в русской религиозной мысли, а в
том, что он недостаточно, не до конца утверждал
человека, что он не мог гарантировать независимость
человека от мира и заключал в себе опасность порабощения
человека обществу и природе.
Пусть
человек не есть богочеловек в
том смысле, в котором Христос — Богочеловек, Единственный.
Но в
человеке есть божественный элемент, в нем есть как бы две природы, в нем есть пересечение двух миров, он несет в себе образ, который есть и образ человеческий и образ Божий и есть образ человеческий в меру
того, как осуществляется образ Божий.
Эта истина о
человеке находится по
ту сторону догматических формул и ими не покрывается вполне.
Та же истина о двойной природе
человека, двойной и в
то же время целостной, находит себе отражение и в отношении человеческой личности к обществу и к истории, но тут она как бы опрокинута.
И вместе с
тем личность социальна, в ней есть наследие коллективного бессознательного, она есть выход
человека из изоляции, она исторична, она реализует себя в обществе и в истории.
Человек подвергается насильственной социализации, в
то время как личность человеческая должна быть в свободном общении, в свободной общности, в коммюнотарности, основанной на свободе и любви.
Трудность
человека коренится в
том, что нет соответствия и тождества между внутренним и внешним, нет прямого и адекватного выражения одного в другом.
Когда я связываю бессмертие
человека с Христом,
то я совсем не хочу сказать, что бессмертие существует лишь для
тех, которые сознательно верят в Христа.
Примат личности трагичен в
человеке, ибо
человек заключает в себе и не личное и это не личное восстает в
человеке против
того, что осуществление личности возможно лишь через противоречие и разрывы.
Падшесть
человека более всего выражается в
том, что он тиран.
Когда сущность
человека переживается им, как противоположная ему,
то он может испытать угнетение рабьего сознания зависимости.
Средний
человек нашей эпохи имеет мнения и суждения
той газеты, которую он читает каждое утро, она подвергает его психическому принуждению.
Свобода, ставшая привычной жизнью, переходит в незаметное порабощение
человека, это свобода объективированная, в
то время как свобода есть царство субъекта.
Духовная слабость, бессилие над внутренней жизнью
человека, отсутствие силы, воскрешающей к новой жизни, приводило к
тому, что легко допускались адские муки в иной жизни и казни, пытки и жестокие наказания в этой жизни.
Мы увидим в последней части книги, что «конец мира», который на философском языке означает конец объективации, предполагает творческую активность
человека и совершается не только «по
ту сторону», но и «по сю сторону».
Но парадокс тут в
том, что объективированный Бог есть Бог отчужденный от
человека и над ним господствующий и вместе с
тем Бог, созданный ограниченностью
человека и отражающий эту ограниченность.
Когда говорили, что Бог есть господин, а
человек есть раб,
то мыслили социоморфично.
Единственный верный религиозный миф заключается не в
том, что Бог — господин и стремится к господству, а в
том, что Бог тоскует по своему другому, по ответной любви и ожидает творческого ответа
человека.
Не понимают только
того, что, если пантеизм есть ересь,
то это ересь прежде всего относительно
человека и человеческой свободы, а не относительно Бога.
Для
того чтобы не было монизма и пантеизма, нужно признать самостоятельность
человека, не сотворенную в нем свободу, не детерминированную Богом, его способность к творчеству.
Эта бесконечность означает
ту жизненную актуальную полноту, которой жаждет
человек, а совсем не подавление конечного
человека.
Но все согласны в
том, что существует рабство
человека у природы.
Человек борется с насилием этой природной необходимости через познание этой необходимости, и может быть лишь к этой сфере применимо
то, что свобода есть результат необходимости, сознанность и познанность необходимости.
Совершенно так же, как если с
человеком «случится» автомобильная катастрофа,
то это будет несчастный случай, нет закона для этой катастрофы.
Человека периодически охватывала
та демонолатрия, от которой освободило его христианство.
Но в космическом прельщении, как и во всяком почти прельщении
человека, ставится
тема, которая имеет значение и требует разрешения.
Из
того, что
человек есть микрокосм и микротеос, следует, что общество, как и государство, есть составная часть личности.
Консерватизм основан на
том, что отдельный
человек не может ставить своё понимание добра выше
того понимания, которое выработано опытом всех предшествующих поколений и которое представляет органическую традицию.
Эта духовная память напоминает
человеку, поглощенному своим историческим временем, что в прошлом были великие творческие движения духа и что они должны наследовать вечность, они напоминают также о
том, что в прошлом жили конкретные существа, живые личности, с которыми во времени экзистенциальном у нас должна существовать связь не меньшая, чем с живыми.
Человек, в котором исключительно преобладает
то, что он француз, англичанин, немец или русский, исключительно преобладает дворянин или буржуа, профессор или чиновник, совсем не есть богатый
человек и не есть конкретный
человек по преимуществу.
Но есть реальность, лежащая глубже
того, что называют обществом, — реальность общественных отношений
людей, реальность ступеней общности между
людьми.
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Быть можно дельным
человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж
людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и
то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью
те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших
людей.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы
то ни было,
человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.