Христиане же искали все, что приложится, они испугались, пришли
в ужас, что искание царства Божьего окажется разрушительным для царства мира.
Неточные совпадения
Но потребность
в страдании и мучительстве у Достоевского,
ужас и отчаяние у Киркегардта, воля к могуществу и жестокость у Ницше тоже свидетельствуют о том, что человек есть существо падшее, но мучающееся этой падшестью и желающее её преодолеть.
Смерть вызывает не только страх перед событием, разыгрывающимся ещё
в эмпирическом обыденном мире, но и
ужас перед трансцендентным.
Поэтому тоска неизбежна
в существовании личности и неизбежен
ужас перед трансцендентной вечностью.
Но
в христианство объективированное и социализированное вошли рабьи элементы богопоклонения, связанные с древним
ужасом.
Ужас царства денег двойной: власть денег не только обида бедному и неимущему, но и погружение человеческого существования
в фикции,
в призрачность.
Революции, неизбежные
в существовании обществ, внушают одним
ужас и отвращение, другим же внушают надежду на новую, лучшую жизнь.
Ужас, связанный с революцией, совсем не
в целях, которые обыкновенно преследуют.
Ужас окружает любовь
в истории мира.
Этот
ужас — двойной:
ужас отношения мира к любви, истязания, которым она подвергается со стороны общества; и
ужас, который она вносит
в мир, её внутренний
ужас.
Но метафизический
ужас любви
в этом мире непреодолим.
Метафизический
ужас любви не только
в том, что так много
в мире неразделенной любви, и даже не
в том, что так много любви, которая не может быть разделена (это гораздо мучительнее): он внутри самой взаимно разделенной, так называемой счастливой любви.
Но
ужас и трагизм любви притупляется рационализацией жизни, внедрением человеческого существования
в социальную обыденность, то есть победой объектности над субъектностью.
Киркегардт видит
в страхе-ужасе основной религиозный феномен и признак значительности внутренней жизни Библия говорит, что начало премудрости — страх Божий.
Последовательное требование персонализма, додуманное до конца, есть требование конца мира и истории, не пассивное ожидание этого конца
в страхе и
ужасе, а активное, творческое его уготовление.
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня
в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, — говорит, — скажи ж ты мне, // Кого ты видела во сне?»
— Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и
в ужас бросило…
Он молчал и
в ужасе слушал ее слезы, не смея мешать им. Он не чувствовал жалости ни к ней, ни к себе; он был сам жалок. Она опустилась в кресло и, прижав голову к платку, оперлась на стол и плакала горько. Слезы текли не как мгновенно вырвавшаяся жаркая струя, от внезапной и временной боли, как тогда в парке, а изливались безотрадно, холодными потоками, как осенний дождь, беспощадно поливающий нивы.
Когда Татарин явился со счетом в двадцать шесть рублей с копейками и с дополнением на водку, Левин, которого в другое время, как деревенского жителя, привел бы
в ужас счет на его долю в четырнадцать рублей, теперь не обратил внимания на это, расплатился и отправился домой, чтобы переодеться и ехать к Щербацким, где решится его судьба.
Неточные совпадения
Что ж? Тайну прелесть находила // И
в самом
ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться
в сторону, умели среди бела дня попасть вновь
в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу
в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с
ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной
в святый
ужас и
в блистанье главы и почуют
в смущенном трепете величавый гром других речей…
Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее
ужас движение? и что за неведомая сила заключена
в сих неведомых светом конях?
Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с
ужасом, если бы показали ему его же портрет
в старости.