Неточные совпадения
Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской
в руке и с выражением
ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.
Но
в это самое время вышла княгиня. На лице ее изобразился
ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни
в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.
Княгиня была сперва твердо уверена, что нынешний вечер решил судьбу Кити и что не может быть сомнения
в намерениях Вронского; но слова мужа смутили ее. И, вернувшись к себе, она, точно так же как и Кити, с
ужасом пред неизвестностью будущего, несколько раз повторила
в душе: «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!»
Но пред началом мазурки, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары двинулись из маленьких
в большую залу, на Кити нашла минута отчаяния и
ужаса.
Левин помнил, как
в то время, когда Николай был
в периоде набожности, постов, монахов, служб церковных, когда он искал
в религии помощи, узды на свою страстную натуру, никто не только не поддержал его, но все, и он сам, смеялись над ним. Его дразнили, звали его Ноем, монахом; а когда его прорвало, никто не помог ему, а все с
ужасом и омерзением отвернулись.
— Живу один
в деревне, как жил прежде, занимаюсь хозяйством, — отвечал Константин, с
ужасом вглядываясь
в жадность, с которою брат его пил и ел, и стараясь скрыть свое внимание.
И
в это же время, как бы одолев препятствия, ветер посыпал снег с крыш вагонов, затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно заревел густой свисток паровоза. Весь
ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь. Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком. Она ничего не отвечала, и на лице ее он видел борьбу.
Она чувствовала, что
в эту минуту не могла выразить словами того чувства стыда, радости и
ужаса пред этим вступлением
в новую жизнь и не хотела говорить об этом, опошливать это чувство неточными словами.
Она перелетела ее, как птица; но
в это самое время Вронский, к
ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись на седло.
«Да вот и эта дама и другие тоже очень взволнованы; это очень натурально», сказал себе Алексей Александрович. Он хотел не смотреть на нее, но взгляд его невольно притягивался к ней. Он опять вглядывался
в это лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и против воли своей с
ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.
Все громко выражали свое неодобрение, все повторяли сказанную кем-то фразу: «недостает только цирка с львами», и
ужас чувствовался всеми, так что, когда Вронский упал и Анна громко ахнула,
в этом не было ничего необыкновенного. Но вслед затем
в лице Анны произошла перемена, которая была уже положительно неприлична. Она совершенно потерялась. Она стала биться, как пойманная птица: то хотела встать и итти куда-то, то обращалась к Бетси.
Алексей Александрович без
ужаса не мог подумать о пистолете, на него направленном, и никогда
в жизни не употреблял никакого оружия.
Этот
ужас смолоду часто заставлял его думать о дуэли и примеривать себя к положению,
в котором нужно было подвергать жизнь свою опасности.
— Ах, рента! — с
ужасом воскликнул Левин. — Может быть, есть рента
в Европе, где земля стала лучше от положенного на нее труда, но у нас вся земля становится хуже от положенного труда, т. е. что ее выпашут, — стало быть, нет ренты.
― Да, сон, ― сказала она. ― Давно уж я видела этот сон. Я видела, что я вбежала
в свою спальню, что мне нужно там взять что-то, узнать что-то; ты знаешь, как это бывает во сне, ― говорила она, с
ужасом широко открывая глаза, ― и
в спальне,
в углу стоит что-то.
Она представила, как он копошился
в мешке.
Ужас был на ее лице. И Вронский, вспоминая свой сон, чувствовал такой же
ужас, наполнявший его душу.
Но вдруг она остановилась. Выражение ее лица мгновенно изменилось.
Ужас и волнение вдруг заменились выражением тихого, серьезного и блаженного внимания. Он не мог понять значения этой перемены. Она слышала
в себе движение новой жизни.
Но это было к лучшему, потому что, выйдя
в столовую, Степан Аркадьич к
ужасу своему увидал, что портвейн и херес взяты от Депре, а не от Леве, и он, распорядившись послать кучера как можно скорее к Леве, направился опять
в гостиную.
«Как же я останусь один без нее?» с
ужасом подумал он и взял мелок. — Постойте, — сказал он, садясь к столу. — Я давно хотел спросить у вас одну вещь. Он глядел ей прямо
в ласковые, хотя и испуганные глаза.
Жениха ждали
в церкви, а он, как запертый
в клетке зверь, ходил по комнате, выглядывая
в коридор и с
ужасом и отчаянием вспоминая, что он наговорил Кити, и что она может теперь думать.
Уж одно, что его жена, его Кити, будет
в одной комнате с девкой, заставляло его вздрагивать от отвращения и
ужаса.
Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости к утрате любимого брата и
ужаса пред смертию, которое он испытал тогда, но только
в большей степени.
И жалость
в ее женской душе произвела совсем не то чувство
ужаса и гадливости, которое она произвела
в ее муже, а потребность действовать, узнать все подробности его состояния и помочь им.
Вид брата и близость смерти возобновили
в душе Левина то чувство
ужаса пред неразгаданностью и вместе близостью и неизбежностью смерти, которое охватило его
в тот осенний вечер, когда приехал к нему брат.
— Ты пойми
ужас и комизм моего положения, — продолжал он отчаянным шопотом, — что он у меня
в доме, что он ничего неприличного собственно ведь не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
Левины жили уже третий месяц
в Москве. Уже давно прошел тот срок, когда, по самым верным расчетам людей знающих эти дела, Кити должна была родить; а она всё еще носила, и ни по чему не было заметно, чтобы время было ближе теперь, чем два месяца назад. И доктор, и акушерка, и Долли, и мать, и
в особенности Левин, без
ужаса не могший подумать о приближавшемся, начинали испытывать нетерпение и беспокойство; одна Кити чувствовала себя совершенно спокойною и счастливою.
Она без
ужаса не могла подумать, куда
в таких случаях ездили мужчины.
— Что вы хотите этим сказать? — вскрикнула она, с
ужасом вглядываясь
в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и
в особенности
в жестоких грозных глазах.
«Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная ненависть ко мне», — подумала она, не слушая его слов, но с
ужасом вглядываясь
в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из его глаз.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей
в сновидениях еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре (что и составляло его
ужас), чувствовала, что мужичок этот не обращает на нее внимания, но делает это какое-то страшное дело
в железе над нею. И она проснулась
в холодном поту.
«Уехал! Кончено!» сказала себе Анна, стоя у окна; и
в ответ на этот вопрос впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь
в одно, холодным
ужасом наполнили ее сердце.
«Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное уехать из этого дома», сказала она, с
ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью, происходившему
в ее сердце, и поспешно вышла и села
в коляску.
Открыв ослепленные глаза, Левин сквозь густую завесу дождя, отделившую его теперь от Колка, с
ужасом увидал прежде всего странно изменившую свое положение зеленую макушу знакомого дуба
в середине леса.
Свет молнии, звук грома и ощущение мгновенно обданного холодом тела слились для Левина
в одно впечатление
ужаса.