Неточные совпадения
В сознании людей XIX
века форма тела была
в небрежении.
Проблема личности была поставлена с большой остротой
в XIX
веке такими людьми, как Достоевский, Киркегардт, Ницше, Ибсен, людьми, восставшими против власти «общего», против засилия рациональной философии.
В сознании XIX
века слово «природа» стало обозначать прежде всего объект математического естествознания и технического воздействия.
Против этих теорий XIX
века в России боролся Н. Михайловский, который справедливо видел
в учении об обществе как организме величайшую опасность для индивидуума.
За всем, что кажется сейчас органическим,
в глубине
веков стояли кровавые насилия, отрицание прошлого органического, стояли самые механические организации.
В средние
века человечество считали единым мистическим телом.
Это тема и вечной распри классицизма и романтизма, которая идет
в глубь
веков.
И
в XX
веке нисколько не освободились от этого.
Но
в XX
веке диктатор, цезарь тоже считается божественного происхождения, эманацией божества-народа, божества-государства или божества-социального коллектива.
В XIX
веке происходили некоторые процессы гуманизации государства, по крайней мере
в сознании, были провозглашены некоторые гуманные принципы.
Но действующие мечом не ограничены уже никакими высшими началами, как было все-таки
в средние
века.
Вл. Соловьёв, который
в 80-е годы прошлого
века вел борьбу против русского зоологического национализма, делает различие между эгоизмом и личностью.
И на вершине цивилизации,
в XX
веке, вновь образующиеся коллективы требуют культов,
в которых может обнаружиться переживание первобытного тотемизма.
Средние
века в христиански трансформированном виде осуществляли утопию Платона.
Если
в XIX
веке социализм мог представляться утопией, то
в XX
веке утопией является скорее либерализм.
Люди XVIII и XIX
веков искали освобождения человека
в обществе, т. е. верили, что общество должно сделать человека свободным.
В социальной мысли XIX
века приближались к персоналистическому социализму у нас Герцен, на Западе Прудон, но философия их была плохой.
Только
в конце XIX и начале XX
века мысль, наука и литература пошли на большие разоблачения тайны пола и половой жизни.
Но все-таки XX
век обозначал радикальное изменение человеческого сознания
в отношении к полу.
Только
в XX
веке по-настоящему решились изображать уже не прикрытый, а обнаженный пол.
Но совершенно отделять христианскую любовь от элементов жалости, сострадания, каритативности и признать её исключительно эротической, как это любили делать
в начале XX
века, есть глубокое извращение христианства и прельщение.
Вся русская литература XIX
века находится вне классицизма и романтизма, она реалистична
в глубинном смысле слова, и она свидетельствует о борении духа субъекта-человека, о трагедии творчества, исходящего
в объективацию, она ищет высшей творческой жизни.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
В века новой истории, которая уже перестала быть новой и стала очень старой, все сферы культуры и общественной жизни начали жить и развиваться лишь по собственному закону, не подчиняясь никакому духовному центру.
Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать друг у друга клещей из тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то лошади: они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и
в веки глаз.
Власть, сведенная целиком к роли утилитарного средства, не просуществовала бы и одного дня, сделавшись игралищем борющихся интересов, и новейший кризис власти
в век революции связан именно с непомерным, хотя все-таки не окончательным, преобладанием интересов и вообще всяческого утилитаризма в жизни власти.
Все это старо и до того постоянно повторяется из века
в век и везде, что нам следует эту низость принять за общечеловеческую черту и, по крайней мере, не удивляться ей.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…