Неточные совпадения
В сознании людей XIX
века форма тела была
в небрежении.
Проблема личности была поставлена с большой остротой
в XIX
веке такими людьми, как Достоевский, Киркегардт, Ницше, Ибсен, людьми, восставшими против власти «общего», против засилия рациональной философии.
В сознании XIX
века слово «природа» стало обозначать прежде всего объект математического естествознания и технического воздействия.
Против этих теорий XIX
века в России боролся Н. Михайловский, который справедливо видел
в учении об обществе как организме величайшую опасность для индивидуума.
За всем, что кажется сейчас органическим,
в глубине
веков стояли кровавые насилия, отрицание прошлого органического, стояли самые механические организации.
В средние
века человечество считали единым мистическим телом.
Это тема и вечной распри классицизма и романтизма, которая идет
в глубь
веков.
И
в XX
веке нисколько не освободились от этого.
Но
в XX
веке диктатор, цезарь тоже считается божественного происхождения, эманацией божества-народа, божества-государства или божества-социального коллектива.
В XIX
веке происходили некоторые процессы гуманизации государства, по крайней мере
в сознании, были провозглашены некоторые гуманные принципы.
Но действующие мечом не ограничены уже никакими высшими началами, как было все-таки
в средние
века.
Вл. Соловьёв, который
в 80-е годы прошлого
века вел борьбу против русского зоологического национализма, делает различие между эгоизмом и личностью.
И на вершине цивилизации,
в XX
веке, вновь образующиеся коллективы требуют культов,
в которых может обнаружиться переживание первобытного тотемизма.
Средние
века в христиански трансформированном виде осуществляли утопию Платона.
Если
в XIX
веке социализм мог представляться утопией, то
в XX
веке утопией является скорее либерализм.
Люди XVIII и XIX
веков искали освобождения человека
в обществе, т. е. верили, что общество должно сделать человека свободным.
В социальной мысли XIX
века приближались к персоналистическому социализму у нас Герцен, на Западе Прудон, но философия их была плохой.
Только
в конце XIX и начале XX
века мысль, наука и литература пошли на большие разоблачения тайны пола и половой жизни.
Но все-таки XX
век обозначал радикальное изменение человеческого сознания
в отношении к полу.
Только
в XX
веке по-настоящему решились изображать уже не прикрытый, а обнаженный пол.
Но совершенно отделять христианскую любовь от элементов жалости, сострадания, каритативности и признать её исключительно эротической, как это любили делать
в начале XX
века, есть глубокое извращение христианства и прельщение.
Вся русская литература XIX
века находится вне классицизма и романтизма, она реалистична
в глубинном смысле слова, и она свидетельствует о борении духа субъекта-человека, о трагедии творчества, исходящего
в объективацию, она ищет высшей творческой жизни.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать друг у друга клещей из тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то лошади: они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и
в веки глаз.
Все это старо и до того постоянно повторяется из века
в век и везде, что нам следует эту низость принять за общечеловеческую черту и, по крайней мере, не удивляться ей.
Неточные совпадения
А ведь долго крепился давича
в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись,
век бы не добился толку.
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон
веков до нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О время, время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
Влас отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, // Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) // Не
в шутку, не за денежки, // Не три-четыре месяца, // А целый
век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
В той ли вотчине припеваючи // Доживает
век аммирал-вдовец, // И вручает он, умираючи, // Глебу-старосте золотой ларец.
Оно и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. // И так я на
веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли мир // (Сказал я, миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину //
В останные часы, // Молчу и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»