Неточные совпадения
Философия этой книги сознательно личная, в ней говорится о человеке, о мире, о
Боге лишь
то, что я увидел и пережил, в ней философствует конкретный человек, а не мировой разум или мировой дух.
Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от
Бога, является из другого мира; она свидетельствует о
том, что человек есть точка пересечения двух миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Человеческая мысль о
том, что человеческая личность есть высочайшее последнее, что
Бога нет и что человек сам есть
бог, есть мысль плоская, принижающая, а не возвышающая человека и мысль кошмарная.
Если
Бог есть Личность, а не Абсолютное, если Он не только essentia, но и exitentia, [Сущность… существование (лат.).] если в нем раскрывается личное отношение к другому, к многому,
то Ему присуще страдание,
то в Нем есть трагическое начало.
Если
Богу приписывается способность любви,
то Ему должна быть приписана и способность страдания.
Но парадокс тут в
том, что объективированный
Бог есть
Бог отчужденный от человека и над ним господствующий и вместе с
тем Бог, созданный ограниченностью человека и отражающий эту ограниченность.
Социоморфизм человеческой идеи о
Боге особенно важен для нашей
темы.
Когда говорили, что
Бог есть господин, а человек есть раб,
то мыслили социоморфично.
Бога нельзя мыслить ни по аналогии с
тем, что происходит в обществе, ни по аналогии с
тем, что происходит в природе.
Единственный верный религиозный миф заключается не в
том, что
Бог — господин и стремится к господству, а в
том, что
Бог тоскует по своему другому, по ответной любви и ожидает творческого ответа человека.
Когда Самого
Бога,
Бога открывающегося, а не скрывающегося, пытались понять, как Абсолютное,
то и получалось
то монархическое понимание
Бога, которое есть источник теологического прельщения и рабства.
Маркион был некогда потрясен
тем, что мир так полон зла и страданий, а он сотворен
Богом, которому приписывается всемогущество и всеблагость.
Мы должны говорить обратное
тому, что всегда говорят: божественное обнаруживается в «частях», никогда не в «целом», в индивидуальном, никогда не в общем, оно обнаруживается не в миропорядке, ничего общего с
Богом не имеющем, а в восстании страдающей личности против миропорядка, восстании свободы против необходимости.
Если все от
Бога и все направляется
Богом ко благу, если
Бог действует и в чуме, и в холере, и в инквизиции, и в пытках, в войнах и порабощениях,
то это при последовательном продумывании должно вести к отрицанию существования зла и несправедливости в мире.
Не понимают только
того, что, если пантеизм есть ересь,
то это ересь прежде всего относительно человека и человеческой свободы, а не относительно
Бога.
Для
того чтобы не было монизма и пантеизма, нужно признать самостоятельность человека, не сотворенную в нем свободу, не детерминированную
Богом, его способность к творчеству.
Лев Толстой, в сущности, обвиняет христиан в
том, что они устраивают свои дела на всякий случай так, чтобы они шли хорошо, даже если нет
Бога, и потому прибегают к власти и насилию.
Лев Толстой верил, что если люди перестанут вершить насилие, прибегать к власти,
то произойдет историческое чудо,
то сам
Бог вмешается в человеческую жизнь и божественная природа вступит в свои права.
Вся тайна тут в
том, что
Бог не действует в детерминированном ряду объективированной природы, Он действует лишь в свободе, лишь через свободу человека.
Г-жа Простакова. Я, братец, с тобою лаяться не стану. (К Стародуму.) Отроду, батюшка, ни с кем не бранивалась. У меня такой нрав. Хоть разругай, век слова не скажу. Пусть же, себе на уме,
Бог тому заплатит, кто меня, бедную, обижает.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в
том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про
то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь
бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.