Неточные совпадения
Дионис и Гадес — один и
тот же
бог.
Для меня характерно, что у меня не было
того, что называют «обращением», и для меня невозможна потеря веры. У меня может быть восстание против низких и ложных идей о
Боге во имя идеи более свободной и высокой. Я объясню это, когда буду говорить о
Боге.
Предельная
тема тут не морально-психологическая, а метафизическая
тема о
Боге и свободе, о свободе и зле, о свободе и творческой новизне.
Бунтовать можно лишь во имя Верховной Ценности, Верховного Смысла,
то есть во имя
Бога.
Когда отрицают существование
Бога на
том основании, что мировая и человеческая жизнь полна зла и страдания (проблема теодицеи),
то в этом нет никакого интеллектуально-познавательного аргумента против существования
Бога, а есть лишь выражение страстного эмоционального состояния, заслуживающего, впрочем, большого сочувствия.
Но и в
том и в другом случае сомнение в существовании
Бога имеет прежде всего эмоциональную природу.
И если бы я отверг
Бога,
то, вероятно, отверг бы во имя
Бога.
Я, очевидно, был «мистическим анархистом» в другом смысле, и тип мистического анархиста
того времени мне был чужд, Я и сейчас мистический анархист в
том смысле, что
Бог для меня есть прежде всего свобода и Освободитель от плена мира, Царство Божье есть царство свободы и безвластия.
Величавость и торжественность греческой трагедии определялась
тем, что люди поставлены перед роком,
то есть тайной, и что с людьми действуют и
боги.
Бог открывает Себя миру, Он открывает Себя в пророках, в Сыне, в Духе, в духовной высоте человека, но
Бог не управляет этим миром, который есть отпадение во внешнюю
тьму.
Но у Бёме Ungrund,
то есть, по моему толкованию, первичная свобода, находится в
Боге, у меня же вне
Бога.
Если Бог-Пантократор присутствует во всяком зле и страдании, в войне и в пытках, в чуме и холере,
то в
Бога верить нельзя, и восстание против
Бога оправдано.
В
Бога можно верить лишь в
том случае, если есть Бог-Сын, Искупитель и Освободитель,
Бог жертвы и любви.
Если есть
Бог,
то человек есть существо, духовно независимое.
Мою веру не может пошатнуть необыкновенно низкое состояние человека, потому что она основана не на
том, что думает сам человек о человеке, а на
том, что думает о человеке
Бог.
Германская мистика глубоко сознала
ту тайну, что не только человек не может жить без
Бога, но и
Бог не может жить без человека.
Он почувствовал, что если
Бога нет,
то и ничего нет, есть лишь совершенное ничто и
тьма.
Потом в глубине ничто и
тьмы вдруг начал загораться свет, он вновь поверил, что есть
Бог, «ничто» превратилось в мир, ярко освещенный солнцем, все восстановилось в новом свете.
Моя религиозная драма прежде всего в
том, что я очень мучительно переживаю обычные, ставшие ортодоксальными понятия о
Боге и об отношении
Бога и человека.
Это есть
тема об отношении человека к
Богу, об ответе человека
Богу.
Но
Бог не мог открыть человеку
то, что человек должен открыть
Богу.
В конце концов человек приучается созерцать не
Бога, а грех, медитировать над
тьмой, а не над светом.
Он пережил патетически, страстно, мучительно и с необычайным талантом выразил
тему: как возможна высота, героизм, экстаз, если нет
Бога, если
Бога убили.
Если нет
Бога,
то есть если нет высшей сферы свободы, вечной и подлинной жизни, нет избавления от необходимости мира,
то нельзя дорожить миром и тленной жизнью в нем.
О,
Бог совсем, совсем не
то, что о Нем думают.
Интересно, что Ницше опять возвращается к греческому сознанию, у него бессмертен не человек, человек обречен на исчезнование, у него бессмертен новый
бог, сверхчеловек, да и
то не по-настоящему.
Понимание
Бога и Богочеловека-Христа как судьи и карателя есть лишь выражение человеческого состояния, человеческой
тьмы и ограниченности, а не истины о
Боге и Богочеловеке-Христе.
Фатум Страшного суда и гибели есть конец пути, отпавшего от
Бога и Христа, конец для
тьмы и рабства.
Нужно совершенно отказаться от
той рационалистической идеи, что
Бог есть мироправитель, что Он царствует в этом природном мире, в мире феноменов, если употреблять гносеологическую терминологию.
Нужно помнить, что притчи обращены к простому народу
той эпохи, к среднему человеку, которому мало понятна бескорыстная любовь к
Богу и божественному, они сказывались в ограниченных рамках пространства и времени.
И когда
Бог стал человеком,
то занял самое последнее положение в обществе.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в
том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про
то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь
бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.