Неточные совпадения
Отношение между личностью и
Богом не есть каузальное отношение,
оно находится вне царства детерминации,
оно внутри царства свободы.
Бог не объект для личности,
он субъект, с которым существуют экзистенциальные отношения.
Но, с другой стороны, христианство необычайно возвышает человека, признает
его образом и подобием Божиим, признает в
нем духовное начало, возвышающее
его над природным и социальным миром, признает в
нем духовную свободу, независимо от царства кесаря, верит, что сам
Бог стал человеком и этим возвысил человека до небес.
Личность не порождается родовым космическим процессом, не рождается от отца и матери, она происходит от
Бога, является из другого мира; она свидетельствует о том, что человек есть точка пересечения двух миров, что в
нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
Различие между универсальным и сингулярным находится в плане объективации, но
Бог не находится в плане объективации,
он находится в плане экзистенциальном, в опыте трансцендирования.
Отношение между человеком и
Богом не есть ни отношение каузальное, ни отношение частного и общего, ни отношение средства и цели, ни отношение раба и господина,
оно не походит ни на что, взятое из объективного мира, природного и социального, это отношение ничему не аналогично в этом мире.
Бог не существует, как находящаяся надо мною объективная реальность, как объективация универсальной идеи,
Он существует, как экзистенциальная встреча; как трансцендирование, и в этой встрече
Бог есть личность.
И Бог-личность хочет не человека, над которым
Он господствует и который должен
Его прославлять, а человека-личности, которая отвечает на
Его призыв и с которой возможно общение любви.
В
нем происходит борьба мира и
Бога,
он есть существо зависимое и свободное.
Если
Бог есть Личность, а не Абсолютное, если
Он не только essentia, но и exitentia, [Сущность… существование (лат.).] если в
нем раскрывается личное отношение к другому, к многому, то
Ему присуще страдание, то в
Нем есть трагическое начало.
Если
Богу приписывается способность любви, то
Ему должна быть приписана и способность страдания.
Атеизм в сущности был направлен против
Бога как отвлеченного бытия, отвлеченной идеи, отвлеченной сущности, и в
нем была своя правда.
Но
Бог совершенно трансцендентен этому универсальному единству и происходящему в
нем процессу.
Бог никакого миропорядка не сотворил, и в своем творчестве
Он никаким бытием не связан.
Бог творит лишь существа, творит личности, и творит
их как задания, осуществляемые свободой.
Но парадокс тут в том, что объективированный
Бог есть
Бог отчужденный от человека и над
ним господствующий и вместе с тем
Бог, созданный ограниченностью человека и отражающий эту ограниченность.
Но в
Боге и в
Его отношении к человеку и миру нет ничего похожего на социальные отношения людей, к
Богу неприменима низменная человеческая категория господства.
Богу не присуща никакая власть,
Ему не свойственна воля к могуществу,
Он не требует рабского поклонения невольника.
Бог есть свобода,
Он есть освободитель, а не господин.
В отношении к
Богу нельзя мыслить детерминистически,
Он ничего не детерминирует, нельзя мыслить каузально,
Он не является причиной чего-либо.
Бог совсем не есть причина мира,
он совсем не действует на человеческую душу, как необходимость...
Бог есть Тайна, но Тайна, к которой трансцендирует человек и к которой
он приобщается.
Патриархальная же концепция
Бога зависит от социальных родовых отношений и
их отражает.
Бог откровения,
Бог Библии не есть Абсолютное, в
Нём драматическая жизнь и движение, есть отношение к другому, к человеку и миру.
Это через аристотелевскую философию превратили
Бога Библии в чистый акт и исключили из
него всякое внутреннее движение, всякое трагическое начало.
Бог не есть Абсолютное,
Бог относителен творению, миру и человеку, и с
ним происходит драма свободы любви.
Атеизм, не вульгарно-злобный, а высокий, страдальческий атеизм был диалектическим моментом в богопознании,
он имел положительную миссию, в
нем совершалось очищение идеи
Бога от ложного социоморфизма, от человеческой бесчеловечности, объективированной и перенесенной в трансцендентную сферу.
Маркион был некогда потрясен тем, что мир так полон зла и страданий, а
он сотворен
Богом, которому приписывается всемогущество и всеблагость.
Иван Карамазов говорит, что
он не
Бога не принимает, а мира Божьего не принимает.
Бог сотворил конкретные существа, личности, творческие экзистенциальные центры, а не мировой порядок, означающий падшесть этих существ, выброшенность
их во внешнюю объективированную сферу.
Мы должны говорить обратное тому, что всегда говорят: божественное обнаруживается в «частях», никогда не в «целом», в индивидуальном, никогда не в общем,
оно обнаруживается не в миропорядке, ничего общего с
Богом не имеющем, а в восстании страдающей личности против миропорядка, восстании свободы против необходимости.
Проблема теодицеи не разрешима объективирующей мыслью в объективированном миропорядке, она разрешима лишь в экзистенциальном плане, где
Бог открывается, как свобода, любовь и жертва, где
Он страдает с человеком и борется с человеком против неправды мира, против нестерпимых страданий мира.
Для того чтобы не было монизма и пантеизма, нужно признать самостоятельность человека, не сотворенную в
нем свободу, не детерминированную
Богом,
его способность к творчеству.
Бог, как всеединство, есть
Бог детерминизма,
он исключает свободу.
Даже философы, учащие о
Боге, как всеединстве, не свободны от рабского поклонения, хотя
им кажется, что
они свободны от рабства.
[«
Бог мертв, из сострадания к человеку,
Бог умер» (
нем.).]
Но, как не раз уже было сказано, человек по своему образу, человек как личность не есть часть природы,
он несет в себе образ
Бога.
Подлинный аристократизм есть не что иное, как достижение духовной свободы, независимости от окружающего мира, от человеческого количества, в какой бы форме
оно ни явилось, как слушание внутреннего голоса, голоса
Бога и голоса совести.
Эгоцентризм есть первородный грех человека, нарушение истинного отношения между «я» и
его другим,
Богом, миром с людьми, между личностью и универсумом.
Лев Толстой, в сущности, обвиняет христиан в том, что
они устраивают свои дела на всякий случай так, чтобы
они шли хорошо, даже если нет
Бога, и потому прибегают к власти и насилию.
Он же предлагает рискнуть всем во имя веры в
Бога и божественную природу.
Национализм не признает ценности и прав всякого человека потому, что
он, человек, имеет образ человека и образ
Бога, несет в себе духовное начало.
Бог же действует лишь в свободе, лишь в субъективности,
Он не действует в объективном и детерминированном мире.
Христианство глубоко исторично,
оно есть откровение
Бога в истории.
Но этот прорыв из глубины не может быть только делом человека,
он также есть дело
Бога, совместное дело человека и
Бога, дело богочеловеческое.
Вся тайна тут в том, что
Бог не действует в детерминированном ряду объективированной природы,
Он действует лишь в свободе, лишь через свободу человека.
Конец мира пассивно предчувствуется и ожидается,
он определяется исключительно
Богом, есть лишь Божий суд над миром.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь с
ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с
ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!