Неточные совпадения
Человек очень часто примыкает к
тому или иному идеологическому направлению совсем не по прямым, чистым
и бескорыстным мотивам, слишком часто в этом можно найти какое-нибудь ressentiment, неудачи в жизни, счеты с собой или
другими.
То, что делают Фрейд
и Адлер новыми научными методами, выработанными психопатологией
и невропатологией, аналогично
тому, что делает Маркс в одном смысле, Ницше — в
другом.
И когда человек не любит себя,
то никому не может этого простить, вымещает на
других горькое чувство от себя.
Но поразительно
то, что сознательное
и бессознательное переходят
друг в
друга.
Обыденность (man sagt, on dit, говорят) есть охлаждение творческого огня жизни,
и нравственное сознание в обыденности всегда определяется не
тем, что думает сама личность, а
тем, что думают
другие, не своей совестью, а чужой совестью.
И в
том,
и в
другом случае она авторитарна
и социальна.
Жизнь человека, его свобода
и право должны охраняться
и в
том случае, если духовное состояние
других людей, общества, власти невысокое, если оно недостаточно просветлено благодатью.
И мы стоим перед следующим парадоксом: закон не знает живой, конкретной, индивидуально неповторимой личности, не проникает в ее интимную жизнь, но закон охраняет эту личность от посягательств
и насилия со стороны
других личностей, охраняет независимо от
того, каково направление
и духовное состояние
других личностей.
И от
того и от
другого процесса свобода насилуется
и личность страдает.
Ложь моралистического максимализма в
том, что он требует максимализма от
другого, максимализма в исполнении закона
и нормы.
И вместе с
тем жалость есть самое сильное доказательство принадлежности человека к
другому миру.
Совершенно
то же нужно сказать о протестантах, о православных
и о представителях
других конфессий.
И те, которые ставят себе целью истребление зла в
других, сами бывают полны зла.
То, что можно было бы назвать соборной церковной совестью, в которой восприятие правды
и суждение о неправде совершается какой-либо коллективной, а не индивидуальной совестью, совсем не означает, что человеческая совесть, прежде чем предстоять в чистоте перед Богом, сочетается с совестью
других людей
и мира, но означает духовно-имманентное несение в своей совести общей судьбы со своими братьями по духу.
С объективной точки зрения пафос ортодоксии есть явление социального порядка, он порожден социальной обыденностью, обязанностью в данной группировке исповедовать одно
и то же
и принуждать
других к этому исповеданию.
Из самолюбия человек дружит с одними людьми
и враждует с
другими и определяет их реальность
и удельный вес в зависимости от
того, компенсируют ли эти люди его самолюбие или причиняют ему боль.
Ужасно
то, что страдающий нередко сам пользуется страданием для эксплуатации
и истязаний
других людей.
Но в этом случае действует аффект ревности, которая нравственно не стоит выше обиды
и мести, действует дурная воля быть собственником
другого существа
и честь, положенная не в
том, что исходит от человека, а в
том, что входит в человека, т. е. не в собственных чувствах, а в чувствах
другого человека.
Если человек не обладает специальными дарами, призывающими его к творческому труду высшего качества,
то возвышение
и освобождение этого человека не может быть основано на зависти его к
другому человеку, труд которого творческий, — зависть может еще более поработить человека
и унизить его.
Когда личности приписывается абсолютное право собственности, она делается тираном
и тем самым уже насилует
других людей
и мир.
Честный человек
тот, кто уважает собственность
и богатство
другого, а не
тот, кто уважает бедность
и не обижает неимущего.
Воспоминание о рае
и мечта о рае отравлены страшным предчувствием ада если не для себя,
то для
других.
И вместе с
тем блаженство, райское состояние беспокоит нас как остановка движения духа, как прекращение бесконечного стремления
и искания, как самодовольство
и равнодушие к горю
других и к существованию ада.
Тарас видел еще издали, что беда будет всему Незамайковскому и Стебликивскому куреню, и вскрикнул зычно: «Выбирайтесь скорей из-за возов, и садись всякий на коня!» Но не поспели бы сделать
то и другое козаки, если бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»