Неточные совпадения
Трагичность и парадоксальность этики связаны
с тем, что основной ее
вопрос совсем не
вопрос о нравственной норме и нравственном законе, о добре, а
вопрос об отношениях между свободой Бога и свободой человека.
Наличность в человеке духа очень осложняет
вопрос о развитии человека
с антропологической точки зрения.
Но необходимо еще остановиться на основном для этики и антропологии
вопросе, связанном
с учением о свободе воли.
Когда ставятся конкретные
вопросы этики, то нужно прежде всего понять, что трудность их разрешения связана
с трагическим и парадоксальным характером нравственной жизни.
Законническая этика решает
вопрос очень просто: если происходит столкновение нравственного долга
с любовью, хотя бы и обладающей высшей ценностью, то нужно пожертвовать любовью во имя нравственного долга, если происходит столкновение ценности чисто нравственной
с творческим призванием в познании или искусстве, то нужно пожертвовать творческим призванием во имя ценности чисто нравственной.
И это, быть может, самый трудный этический
вопрос: как бороться за чистоту и свободу своей совести, свободное стояние перед Богом в своих восприятиях и суждениях, в оценках и действиях
с давящим общественным мнением установленных группировок, к которым человек принадлежит?
В отношении этики к социальному
вопросу мы встречаемся
с трагическим конфликтом ценности свободы и ценности равенства.
Такова та сторона социального
вопроса, которая связана
с отношением человека к человеку.
Другая же сторона социального
вопроса связана
с отношением человека к природе и
с ростом его власти над природой.
Именно техника решает ту сторону социального
вопроса, которая связана
с отношением человека к природе.
С точки зрения этики христианской и этики творческой решение социального
вопроса означает улучшение жизни масс, привлечение их к творческому процессу, подъем их, усиление значения труда, но не господство масс, не власть коллектива.
Это есть
вопрос религиозный, онтологический, связанный
с глубиною жизни.
Связано это
с тем, что
вопрос о смысле любви не был даже поставлен.
Мы сталкиваемся
с основной антиномией, которую переживает душа, когда ее мучит
вопрос об аде: свобода человека, свобода твари не допускает принудительного, детерминированного спасения и свобода же восстает против идеи ада как рока.
Нравственное сознание началось
с Божьего
вопроса: «Каин, где брат твой Авель?» Оно кончится другим Божьим
вопросом: «Авель, где брат твой Каин?»
Всегда, не только что теперь. — // Не можете мне сделать вы упрека. // Кто промелькнет, отворит дверь, // Проездом, случаем, из чужа, из далёка — //
С вопросом я, хоть будь моряк: // Не повстречал ли где в почтовой вас карете?
«Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла мне дать мысль, — она несоизмерима
с вопросом. Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ни откуда не мог взять его».
Неточные совпадения
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень,
с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему
вопрос хозяйки был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша злой укор.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на
вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на
вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без
вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
— Направо, что ли? —
с таким сухим
вопросом обратился Селифан к сидевшей возле него девчонке, показывая ей кнутом на почерневшую от дождя дорогу между ярко-зелеными, освеженными полями.
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла
с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на
вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»
Сочинение это долженствовало обнять всю Россию со всех точек —
с гражданской, политической, религиозной, философической, разрешить затруднительные задачи и
вопросы, заданные ей временем, и определить ясно ее великую будущность — словом, большого объема.