Неточные совпадения
Социальная этика строит оптимистическое учение о силе нравственного закона, оптимистическое учение о
свободе воли, оптимистическое учение о наказании и каре злых, которой будто бы подтверждается царящая в мире справедливость.
Но
социальное обуздание
свободы обратилось в инстинкт властолюбия и тирании.
Для того чтобы она раскрылась, необходима совершенная
свобода от преходящих условий
социального быта, от суеверных страхов, от предрассудков.
Внешне же
свобода совести нарушается и насилуется
социальной обыденностью, всегда властолюбивой и деспотической.
И это
социальное насилие над
свободой совести совершается не только государством, властью, внешней церковью, пользующейся органами государственной власти, но и «общественным мнением», «общественным мнением» семьи, национальности, класса, сословия, партии и пр.
Вот как можно формулировать принцип творческой этики о соотношении свободной совести и социальности: совесть твоя никогда не должна определяться социальностью,
социальными группировками, мнением общества, она должна определяться из глубины духа, т. е. быть свободной, быть стоянием перед Богом, но ты должен быть
социальным существом, т. е. из духовной
свободы определить свое отношение к обществу и к вопросам
социальным.
Свобода духа есть ценность верховная, но она не обладает верховной силой в мире
социальной обыденности.
Государственная и
социальная жизнь христиан основывалась не на любви, братстве и
свободе духа, а на равнодушии, вражде, на отрицании достоинства человеческой личности, на несправедливости, насилии и принуждении.
Все утопии совершенного
социального и государственного строя еще в большей степени отрицают ценность
свободы и ценность личности, чем несовершенный государственный и
социальный строй.
Социальный индивидуализм в такой же мере видит в личности, наделенной экономической
свободой и неограниченным правом собственности, орудие общества, общественной силы и общественного процветания, как и
социальный коммунизм, который имеет преимущество искреннего отрицания личности во имя
социального коллектива.
Труд как проклятие, как добывание хлеба насущного в поте лица есть основная причина образования в мире
социальной обыденности, подавляющей личность и лишающей ее
свободы и оригинальности нравственных суждений.
И эта духовная
свобода всегда открыта для личности, и ее не может лишить никакая
социальная обыденность.
Но это значит, что личность осуществляет
свободу своего духа, определяется в своих суждениях и делах оригинально, т. е. сообразно своим источникам, а не гнетом
социальной обыденности.
Личность онтологически социальна, и та частичная десоциализация ее, которая есть освобождение от гнета
социальной обыденности, есть путь осуществления ее космического и
социального призвания из
свободы духа.
Свободой очень злоупотребляли в
социальной жизни.
Такова этическая установка вовне, в жизни
социальной, этическая же установка в глубину, в отношении к жизни духовной, требует духовной
свободы от власти собственности над человеческой душой, аскезы в отношении к материальной собственности, преодоления греховной похоти к материальным благам, недопущения себя до рабства у мира.
Это есть окончательная власть
социальной обыденности над личностью, лишающая ее
свободы духовной жизни,
свободы совести и мысли.
В отношении этики к
социальному вопросу мы встречаемся с трагическим конфликтом ценности
свободы и ценности равенства.
Некоторая степень зла в
социальной жизни должна быть предоставлена
свободе, и совершенное преодоление зла мыслимо лишь как духовное преображение и просветление.
Категории «бедного» и «богатого» тут совсем не
социальные, а духовные категории, они означают
свободу от материальных благ мира или рабство у этих благ.
Вот почему брак и семья, основанные не на любви и не на
свободе, должны быть признаны институтами социально-правового и экономического характера, определяемыми законами
социальной обыденности, и принципиально отличаемы от таинства брака, решительно должны быть признаны не священными и не мистическими по своему смыслу.
Буржуазность есть утеря оригинальности и
свободы духа, утеря личности под давлением
социальной обыденности, под требованием большего числа.
— В настоящее время, — продолжал меж тем оратор-советник, — когда Россия, в виду изумленной Европы, столь быстро стремится по пути прогресса, общественного развития и всестороннего гражданского преуспеяния, по пути равенства личных прав и как индивидуальной, так и
социальной свободы; когда каждый из нас, милостивые государи, чувствует себя живым атомом этого громадного тела, этой великой машины прогресса и цивилизации, — что необходимо… я хочу сказать — неизбежно должно соединять нас здесь, за этой дружественной трапезой, в одну братскую, любящуюся семью, — какое чувство, какая мысль должны руководить нами?
Неточные совпадения
— Мне поставлен вопрос: что делать интеллигенции? Ясно: оставаться служащей капиталу, довольствуясь реформами, которые предоставят полную
свободу слову и делу капиталистов. Так же ясно: идти с пролетариатом к революции
социальной. Да или нет, третье решение логика исключает, но психология — допускает, и поэтому логически беззаконно существуют меньшевики, эсеры, даже какие-то народные социалисты.
— Вопрос не в том, как примирить индивидуальное с
социальным, в эпоху, когда последнее оглушает, ослепляет, ограничивает
свободу роста нашего «я», — вопрос в том, следует ли примирять?
В действительности мы видим, что неизбежность
социального переустройства общества сопровождается уменьшением
свободы, не только экономической и политической, но и интеллектуальной и духовной.
Вера в человека, в его творческую
свободу и творческую мощь возможна лишь для религиозного сознания, а никогда не для позитивистического сознания, которое смотрит на человека, как на рефлекс материальной среды, природной и
социальной.
Буржуазные классы, склоняющиеся к упадку, видят в
социальных реформах, самых скромных, нарушение
свободы.