Неточные совпадения
Перед последней тайной,
перед Божественным Ничто
это различие исчезает.
Древний человек очень ощущал власть умерших над жизнью, и
этот ужас
перед умершими,
перед миром подземным был безмерно глубже беззаботности и легкости современного человека относительно мира умерших.
Но морализм
этот безнравствен
перед лицом высшей, незаконнической этики.
Самое основное и преобладающее впечатление, которое остается от чтения Евангелия,
это восстание против фарисейства, обличение его неправды
перед правдой новозаветной.
И мы стоим
перед следующим парадоксом: закон не знает живой, конкретной, индивидуально неповторимой личности, не проникает в ее интимную жизнь, но закон охраняет
эту личность от посягательств и насилия со стороны других личностей, охраняет независимо от того, каково направление и духовное состояние других личностей.
Стоическая этика свидетельствует о высоком нравственном усилии человека, но, в конце концов,
это этика упадочная и пессимистическая, потерявшая смысл жизни и отчаявшаяся, этика страха
перед страданиями жизни и смерти.
В
этом творческом акте человек стоит
перед Богом и не занят еще реализацией в мире и для людей.
И
это только есть настоящее первородное познание, настоящая моя философия, когда я стою лицом к лицу
перед тайной бытия.
В
этом случае один человек не имеет преимущества
перед другим.
Люди слишком часто боятся раскрывать свое сердце из ложных инстинктов, ложных верований и ложных идей, из ложных страхов
перед обществом, и
это закрывает возможность подлинного общения.
И
это, быть может, самый трудный этический вопрос: как бороться за чистоту и свободу своей совести, свободное стояние
перед Богом в своих восприятиях и суждениях, в оценках и действиях с давящим общественным мнением установленных группировок, к которым человек принадлежит?
Человек, одержимый страхом смерти, целиком находится по сю сторону жизни, в
этом мире, и не способен уже испытывать трансцендентного ужаса
перед тайной смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной жизни и дрожит за нее.
Это происходит в особенно острой форме, когда совесть стоит
перед проблемой войны.
Это есть самая интимная и индивидуальная сторона человеческой личности, которую личность не хочет открыть
перед другими, а иногда скрывает и
перед собой.
И как
это ни страшно признать, но значительность жизни связана со смертью и она раскрывается лишь
перед лицом смерти.
Я знал, что pas de Basques неуместны, неприличны и даже могут совершенно осрамить меня; но знакомые звуки мазурки, действуя на мой слух, сообщили известное направление акустическим нервам, которые в свою очередь
передали это движение ногам; и эти последние, совершенно невольно и к удивлению всех зрителей, стали выделывать фатальные круглые и плавные па на цыпочках.
― Ну, так поезжайте сейчас, ― сказала ему Львова, которой он
передал это, ― может быть, вас не примут, а потом заезжайте за мной в заседание. Вы застанете еще.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И
перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица
перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Но вот уж близко.
Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в
этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть
перед носом у самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и
перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в
это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.