Неточные совпадения
И совершенно последовательно нужно сделать вывод, что Бог в вечности
одних предопределил к вечному спасению,
других же — к вечной гибели.
Кальвин и говорит, что Бог творит неравно,
одних для вечного спасения,
других для вечной гибели.
С точки зрения биологически-антропологической человек не совершенствуется, он совершенствуется лишь с точки зрения возрастания силы сознания и духа, с
одной стороны, и изобретенных им социальных, технических орудий — с
другой.
Мы говорим об
одном человеке, что у него есть личность, а о
другом, что у него нет личности, хотя и тот и
другой являются индивидуумами.
Недаром в нашу эпоху появился Розанов, с
одной стороны, Фрейд — с
другой.
То, что делают Фрейд и Адлер новыми научными методами, выработанными психопатологией и невропатологией, аналогично тому, что делает Маркс в
одном смысле, Ницше — в
другом.
Никакого критерия и мерила счастья не существует, и никакого сравнения не может быть счастья
одного человека со счастьем
другого.
Есть два нравственных пафоса:
один требует прежде всего нравственной высоты от себя и своих,
другой прежде всего обличает чужих.
Есть два различных типа наслаждений —
один напоминает о первородном грехе и всегда заключает в себе яды,
другой напоминает о рае.
Одно без
другого невозможно.
И вот трагизм нравственной жизни, как было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении
одного добра с
другим добром,
одной ценности с
другой ценностью — любви к Богу и любви к человеку, любви к отечеству и любви к близким, любви к науке или искусству и любви и жалости к человеку и т. п.
Человек принужден быть жестоким, потому что он поставлен перед необходимостью жертвовать
одной ценностью для
другой ценности,
одним добром для
другого добра, напр. близкими людьми для отечества или для борьбы за социальную правду, деятельностью патриотической или социальной для творчества научного, художественного и наоборот.
И наиболее трагично тут, когда любовью
одного качества приходится жертвовать для любви
другого качества.
Такой человек в возникшем конфликте жертвует
одной ценностью во имя
другой ценности.
В этом случае
один человек не имеет преимущества перед
другим.
Закон может сказать, что ни
один человек не должен быть жестоким, но он не знает того случая, когда человек принужден быть жестоким вследствие неизбежности жертвовать
одной ценностью во имя
другой.
Слишком известна условная ложь суждений представителей
одних национальностей о представителях
других национальностей,
одного сословия — о представителях
других сословий, тут веками накопляется ложь, которая в сознании национальном и классовом приобретает характер нормативный, почитается за добро.
И
одна ложь сменяется
другой ложью.
Сама церковь тут может быть понята двояко — с
одной стороны, она есть духовная соборность, с которой я соединяюсь в свободе и с которой предстою перед Богом, с
другой стороны, она есть социально организованная историческая группировка, способная внешне насиловать мою совесть и лишать мои нравственные акты характера чистоты, свободы и первородности, т. е. быть «общественным мнением».
Фанатизм всегда вытесняет
одной идеей все
другие идеи, т. е. грешит против полноты жизни.
С объективной точки зрения пафос ортодоксии есть явление социального порядка, он порожден социальной обыденностью, обязанностью в данной группировке исповедовать
одно и то же и принуждать
других к этому исповеданию.
Религия создает различие между «чистым» и «нечистым» и вызывает
одного рода страх перед «чистым»,
другого рода страх перед «нечистым».
Из самолюбия
одного человека возвышают,
другого унижают, и ни
один не воспринимается в его реальности.
Из самолюбия человек дружит с
одними людьми и враждует с
другими и определяет их реальность и удельный вес в зависимости от того, компенсируют ли эти люди его самолюбие или причиняют ему боль.
Человек, делающий доброе дело, может себя чувствовать
одним, совершенствующимся, заслуживающим спасения, и совсем не чувствовать
другого,
друга, брата, даже не нуждаться в нем.
И только потому возможен выход
одного в
другого, возможно общение и соединение, возможно братство.
Любовь определяется не отношением естественного к сверхъестественному, а отношением личности к личности, отношением личности человека к личности Бога, отношением
одного человека к личности
другого человека.
Жизнь моя определяется не только любовью к живым существам, она определяется также любовью к высшим ценностям, к истине, к красоте, к правде, и возможен конфликт
одной любви с
другой.
Революция есть не только разрушение старого строя государства, в революции также само государство полагает предел насилиям
одних общественных классов над
другими.
И тут этическая задача в индивидуализации собственности, с
одной стороны, а с
другой — в ограничении собственности личной собственностью общественной и государственной, в достижении максимальной свободы и минимального принуждения.
Государство должно охранять
один общественный класс от насилий
другого общественного класса, сосредоточившего в своих руках материальные средства и орудия, т. е., в конце концов, охранять личность.
Церковь не имеет никакой возможности определить, не любит ли кого-нибудь
другого один из брачащихся, не связан ли он с ним уже внутренне.
Стыд и ужас
одного пола перед
другим преодолеваются или положительно, любовью, т. е. преображением стыда, или развратом, т. е. утерей стыда.
Оба хотели бороться со смертью во имя жизни, хотели победить смерть,
один — рождением,
другой — воскрешением.
Если Бог предвидит или, вернее, предвечно знает, куда обратится свобода твари, которой Он сам ее наделил, то Он этим
одних предопределяет ко спасению, а
других к гибели.
Но я не должен создавать ад для
других, ни для
одного существа.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В
одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный
другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё
одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о
другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли,
друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть,
одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.