Но проблема этики не может быть даже поставлена, если
не признавать, что возникло различение между добром и злом, и возникновению этого различения предшествует состояние бытия «по ту сторону добра и зла», или «до добра и зла».
Государство еще может признать отвлеченное субъективное право человека и гражданина, да и то неохотно, но никогда
не признает индивидуальных, неповторимых, единичных, качественно своеобразных прав отдельной человеческой личности с ее индивидуальной судьбой.
Неточные совпадения
Даже современный томизм,
не желающий
признавать ни Декарта, ни Канта, ни всей новой философии, в сущности, принужден быть неотомизмом и пройти через критику.
Принципиально отличать философию от науки только и можно,
признав, что философия есть необъективированное познание, познание духа в себе, а
не в его объективации в природе, т. е. познание смысла и приобщение к смыслу.
Социологическая теория нравственности должна, в сущности, вслед за Дюркгеймом
признать общество Божеством, а
не природно-историческим явлением, погруженным в грех.
С этой точки зрения можно
признать, что свобода
не сотворена Богом-Творцом, она вкоренена в Ничто, в Ungrund’e, первична и безначальна.
Элемент рока должно
признать и христианское сознание, но оно
признает его преодолимым,
не верховным и
не господствующим.
Приходится
признать, что в антиномиях Творца и твари свобода есть парадокс,
не вмещающийся ни в какие категории.
Проблема зла парадоксальна для нашего сознания, чего
не хочет
признать рациональная теология.
Но сейчас же мы должны
признать, что Он
не есть добро, а сверх-добро, так как к Нему категория добра неприменима.
Если
не стоять на родовой точке зрения, то нужно
признать предсуществование душ.
Нужно
признать аксиомой, что закон бессилен изменить человеческую природу и
не может разрешить никакой индивидуальной нравственной задачи.
И вместе с тем этика закона есть вечное начало, которое
признает и христианский мир, ибо в нем грех и зло
не побеждены.
Личность
не может жить без государства, она
признает его некоторой ценностью и готова действовать в нем, неся жертвы.
Как бы ни относиться к демократии, нужно
признать, что она совсем
не есть идеал совершенного социального строя и менее всего предполагает победу над первородным грехом.
Поэтому в столкновении мира капиталистического и мира социалистического этика
не может окончательно стать ни на одну из сторон, хотя и должна
признать большую правду социализма.
Розанов, которого нужно
признать величайшим критиком христианского лицемерия в отношении к полу, верно говорит, что в христианском мире, т. е. в мире христианской социальной обыденности, охраняется
не брак,
не семья,
не содержание,
не реальность, а форма, обряд бракосочетания, закон.
Этика
не только должна его поставить, но решить его,
признав смысл этот в личности, а
не в роде.
Идеализм, как он выразился в германской метафизике,
не знает личности,
признает ее лишь функцией мирового духа и идеи и потому совсем
не восприимчив в трагедии смерти.
Только христианство прямо смотрит в глаза смерти,
признает и трагизм смерти, и смысл смерти и вместе с тем
не примиряется со смертью и побеждает ее.
Грехопадение есть нарушение Смысла и отпадение от Смысла, и вместе с тем в грехопадении мы должны
признать Смысл, Смысл перехода от первоначального рая,
не познавшего еще свободы, к раю, эту свободу уже познавшему.
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что, кроме дворников, там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить и даже теперь
не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему…
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи! Не смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь право
не признавать чувства сострадания, не то что наш брат, самоломанный!
Неточные совпадения
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе
не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом
признают, что это
не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
— Афанасий Васильевич! вашу власть и я готов над собою <
признать>, ваш слуга и что хотите: отдаюсь вам. Но
не давайте работы свыше сил: я
не Потапыч и говорю вам, что ни на что доброе
не гожусь.
Вот в чем одном
признавал он свое преступление: только в том, что
не вынес его и сделал явку с повинною.
Ольга
не знала этой логики покорности слепой судьбе и
не понимала женских страстишек и увлечений.
Признав раз в избранном человеке достоинство и права на себя, она верила в него и потому любила, а переставала верить — переставала и любить, как случилось с Обломовым.
Многим женщинам
не нужно ничего этого: раз вышедши замуж, они покорно принимают и хорошие и дурные качества мужа, безусловно мирятся с приготовленным им положением и сферой или так же покорно уступают первому случайному увлечению, сразу
признавая невозможным или
не находя нужным противиться ему: «Судьба, дескать, страсти, женщина — создание слабое» и т. д.