Этика закона, как этика греха, узнается потому, что она знает отвлеченное добро, отвлеченную норму добра, но
не знает человека, человеческой личности, неповторимой индивидуальности и ее интимной внутренней жизни.
Неточные совпадения
Христианство
не знает рока, которому подчинена жизнь
человека, потому что оно раскрывает Смысл, возвышающийся над миром и управляющий миром, к которому можно апеллировать на страдания, на несчастья, на «роковое» в жизни.
Социология вращается вокруг человеческих мнений и оценок, но ничего
не знает о той первореальности, вокруг которой
люди оценивают, выражают мнения и суждения.
Человек сплошь и рядом сам
не знает, что с ним происходит, и ложно истолковывает происходящее и для себя и для других.
Этика закона
не знает внутреннего
человека, она регулирует жизнь внешнего
человека в его отношении к обществу
людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом в отличие от внутреннего иерархизма.
Тип моралиста есть тип законника,
не желающего
знать индивидуального
человека, личности, живого существа.
До часа смерти никто
не знает, что с
человеком может произойти, какие великие перевороты, да и никто
не знает, что с
человеком происходит в час смерти, уже в плане бытия нам недоступного.
Также ложен всякий идеализм, который
знает любовь к идее, но
не знает любви к
человеку и всегда готов превратить
человека в орудие этой идеи.
Закон же и норма
знают элементарные и нетрагические случаи жизни —
не следует убивать, красть, развратничать и т. п., и это одинаково для всех
людей.
Закон может сказать, что ни один
человек не должен быть жестоким, но он
не знает того случая, когда
человек принужден быть жестоким вследствие неизбежности жертвовать одной ценностью во имя другой.
И вот этот фантастический мир, живущий по своему закону и
не желающий
знать закона Божьего, есть создание человеческой похоти, эгоцентрических страстей, в которых
человек теряет свою свободу и образ Божий.
Похоть сладострастия
не есть, в сущности, страсть и
не знает сладости, это мир, в котором первичная, онтологическая по своему значению страсть охлаждена и заменена страстями-фантазмами,
не знающими утоления и ввергающими
человека в дурную бесконечность злого алкания.
В то время как любовь обращена на личность
человека, на образ Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть
знает лишь себя, она эгоцентрична и
не видит никакой реальности в мире.
Фантазм есть все, что
не выводит
человека из себя к другому,
не преодолевает эгоцентризма, ищет лишь для себя,
не хочет
знать реальностей,
не вкоренено в бытии.
Государство
не должно и
не может
знать часа смерти
человека, ибо это есть величайшая тайна, которая требует к себе благоговейного отношения.
Если бы наш греховный мир в нашем греховном времени был бесконечным,
не знал конца, то это был бы такой же злой кошмар, как и бесконечное продолжение во времени жизни отдельного
человека.
Рай как первоначальное состояние
человека не знает еще явления богочеловека, рай же, которым завершится мировой процесс, будет Царством Христовым, Царством богочеловечества.
Бесконечную речь его пресек Диомидов, внезапно и бесшумно появившийся в дверях, он мял в руках шапку, оглядываясь так, точно попал в незнакомое место и
не узнает людей. Маракуев очень, но явно фальшиво обрадовался, зашумел, а Дьякон, посмотрев на Диомидова через плечо, произнес, как бы ставя точку:
Один корреспондент пишет, что вначале он трусил чуть не каждого куста, а при встречах на дороге и тропинках с арестантом ощупывал под пальто револьвер, потом успокоился, придя к заключению, что «каторга в общем — стадо баранов, трусливых, ленивых, полуголодных и заискивающих». Чтобы думать, что русские арестанты не убивают и не грабят встречного только из трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или
не знать человека.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь
узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил
знать то, чего другие
не знают, и
не любил тех
людей, которые
знают что-нибудь такое, чего он
не знает.
— Но
знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе,
не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной — такому
человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем
человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса
знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош,
не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно
знать, что думает дворовый крепостной
человек в то время, когда барин ему дает наставление.