Неточные совпадения
И все дело тут
в том, что критика познания, рефлексия разума над самим
собой есть жизненный опыт, а
не отвлеченная теория, за которую она
себя выдает.
Но современный познающий, поставивший
себя вне-бытия,
не может стать предметом познания, ибо предметом познания может быть лишь бытие,
в бытие же он
не входит и
не хочет войти,
не хочет, чтобы познание его было актом
в бытии,
в жизни.
Но это
не значит, что философия автономна
в том смысле, что она есть замкнутая, самодовлеющая, питающаяся из
себя самой сфера.
Претензии математической физики быть онтологией, открывающей
не явления чувственного, эмпирического мира, а как бы вещи
в себе, смешны.
Принципиально отличать философию от науки только и можно, признав, что философия есть необъективированное познание, познание духа
в себе, а
не в его объективации
в природе, т. е. познание смысла и приобщение к смыслу.
Не может быть философии о чужих идеях, о мире идей, как предмете, как объекте, философия может быть лишь о своих идеях, о духе, о человеке
в себе и из
себя, т. е. интеллектуальным выражением судьбы философа.
Познание предполагает
не идеальное, внечеловеческое бытие и совершенную пассивность человека, впускающего
в себя предмет познания, мир сущностей (Wesenheiten), а человека,
не психологического, а духовного человека и его творческую активность.
Мне, как живому конкретному существу, как человеку, поставившему
себе дерзновенную задачу познавать, нисколько
не легче от того, что существует трансцендентальное сознание, что
в нем есть a priori, что скептицизм и релятивизм
в этой внечеловеческой сфере побеждены извечно.
Познающий этический предмет совсем
не может находиться
в методически пассивном состоянии и впускать
в себя предмет.
В познании этическом мы
не только впускаем
в себя и отражаем этическую правду, мы неизбежно и создаем ее, творим мир ценностей.
Глубина бытия
в себе, глубина жизни совсем
не «добрая» и
не «злая»,
не «нравственная» и
не «безнравственная», она лишь символизуется так, лишь обозначается по категориям этого мира.
Мир
не есть бытие, мир есть лишь состояние бытия,
в котором оно отчуждается от
себя и
в котором все символизируется.
Бог, как бытие
в себе,
не есть «отец»,
не есть «сын»,
в нем
не происходит «рождения», но что-то выраженное
в этих символах имеет абсолютное значение.
Свободу, через которую тварь склоняется ко злу, тварь
не от
себя имеет, она получила ее от Бога, т. е.
в конце концов она детерминирована Богом.
Бог является
не в аспекте Творца, творческой силы, а
в аспекте Искупителя и Спасителя,
в аспекте Бога страдающего и на
себя принимающего грехи мира.
Тогда Бог совершает второй акт, нисходит
в ничто,
в бездну свободы, переродившейся во зло, являет
себя не в силе, а
в жертве.
Статическое понимание Бога как чистого акта,
не имеющего
в себе потенций, самодовольного, ни
в чем
не нуждающегося, есть философское, аристотелевское, а
не библейское понимание Бога.
Человек
не свободен, если он есть лишь явление Бога, лишь частица Божества, и человек
не свободен, если он наделен свободой Богом-Творцом и ничего божественного
в себе не заключает, и он
не свободен, если зло проистекает от злого бога, от материи,
в зависимость от которой он попадает.
Свобода человека еще
не развернулась,
не испытала
себя и
не участвовала
в творческом акте.
Сознание
в себе первородного греха есть
не только самоуничижение человека, но и его самовозвышение.
Загадочность и противоречивость человека определяются
не только тем, что он есть существо, упавшее с высоты, существо земное, сохранившее
в себе воспоминание о небе и отблеск небесного света, но еще глубже тем, что он изначально есть дитя Божье и дитя ничто, меонической свободы.
В человеке есть трагический конфликт
не только с миром, но и с самим
собой.
И как существо свободное, он несет
в себе творческое начало, слово Божие, творчески-активно, а
не пассивно рецептивно.
Личность, как Абсолютное, заключенное
в себе и ни
в чем
не нуждающееся,
не может существовать.
Индивидуум
в своем биологическом самоутверждении и эгоцентризме может оторваться от жизни рода, но это само по
себе никогда
не ведет к утверждению личности, к ее раскрытию и расцвету.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую мысль, которая находит
себе подтверждение
в современной психопатологии, но это
не имеет никакого отношения к проблеме добра и зла, возникновению нравственного различения и оценки.
Человек есть
не только половое существо, но и существо бисексуальное, совмещающее
в себе мужской и женский принцип
в разной пропорциональности и нередко
в жестокой борьбе.
Если бы человек мог творить живые существа, то эти живые существа
не были бы Божьим творением и
не имели бы
в себе образа и подобия Божьего.
Сознание есть интуитивный акт человеческого «я» относительно самого
себя, после которого пережитое входит
в память, и вместе с тем различение «я» от «
не я», от окружающего мира.
Сознание
не тождественно с знанием или узнанным, но оно всегда означает соотношение с логическим началом, возвышающимся над замкнутым
в себе душевным миром. «Я» сознает
себя лишь через то, что выше «я».
Основное печальное открытие, которое сделали современная психология и психопатология, есть открытие непрямоты и неправдивости человека
не только
в отношении других, но и
в отношении к самому
себе.
Человек очень часто примыкает к тому или иному идеологическому направлению совсем
не по прямым, чистым и бескорыстным мотивам, слишком часто
в этом можно найти какое-нибудь ressentiment, неудачи
в жизни, счеты с
собой или другими.
Можно быть черствым и бессердечным эгоистом и
не любить
себя,
не нравиться
себе, даже вызывать
в себе отвращение.
Один из источников человеческого страдания заложен
в том, что человек
не нравится
себе, вызывает к
себе отвращение,
не может полюбить
себя.
Свобода воли как свобода безразличия есть скорее рабство, чем свобода человека, и человек должен почувствовать
себя освобожденным и облегченным, когда ему
не нужно уже выбирать, пребывая
в состоянии раздвоенности, когда выбор уже сделан.
И воображение ученых было так слабо, что
не могли
себе в далеком прошлом ничего представить иного, чем то, что видели
в современности и на более низких иерархических ступенях жизни.
Высшее
не отрицает низшего, но включает его
в себя в преображенном виде.
Общеобязательность заключается лишь
в том, чтобы каждый поступал неповторимо индивидуально, т. е. всегда имел перед
собой живого человека, конкретную личность, а
не отвлеченное добро.
Человек сам
себе не может простить греха и низости, он
не в силах забыть злого прошлого.
Сострадание
в буддизме есть желание небытия для страждущего, есть отказ нести страдание
не только для
себя, но и для других.
Но если христианство
не есть религия личного спасения, во имя которой истязают
себя и ближнего, то
в чем же сущность христианства?
Святому может быть присуща гениальность
в самотворчестве,
в превращении
себя в совершенную, просиянную тварь, хотя никаких продуктов он может и
не создавать.
Что при этом творческая личность может чувствовать
себя не уединенной,
не самоутверждающейся, пребывающей
в духе соборности, это уже вопрос другого порядка.
Жизнь,
в сущности, никогда
не может протекать исключительно по закону, люди всегда воображают
себе иную, лучшую, более прекрасную и свободную жизнь, воображают ее
себе и реализуют возникшие образы.
Не имеющие воображения думают, что никакой лучшей жизни
не может быть и
не должно быть, а есть лишь неизменный порядок жизни,
в котором должен осуществляться закон, сам по
себе неизменный.
Человек осуществляет добро совсем
не потому, что он ставит
себе целью осуществить добро, а потому, что он добр или добродетелен, т. е. заключает
в себе творческую энергию добра.
Человек борется за добро
не потому, что он поставил
себе сознательною целью бороться за добро, а потому, что
в нем есть энергия добра и энергия борьбы.
Когда человек сознал
себя свободным и творческим духом, он тем самым поставил разрешение трагических конфликтов жизни
в зависимость от своей свободы и своего творчества, а
не от отвлеченного принятия однообразного, общеобязательного закона.
Не убий — абсолютная норма, одинаковая для всех людей, но иногда человек трагически берет на
себя вину убийства для того, чтобы убийства было меньше
в мире и чтобы величайшие ценности были сохранены и утверждены.
Любовь несет
в себе вечное трагическое начало,
не имеющее никакого отношения к социальным формам и неразрывно и таинственно связанное со смертью.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой //
Не обратился ли
в родной?
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.