Неточные совпадения
[Так, Гейдеггер в «Sein und Zeit», самой замечательной философской книге последнего
времени, всю свою онтологию строит
на познании человеческого существования.
И потому
на почве христианской возникает жажда всеобщего спасения, т. е. реальной победы над злом, в противоположность жажде оттеснения злых в ад, сначала во
времени, а потом и в вечности.
Этика творчества исходит от личности, но направлена она не
на личность, а
на мир, в то
время как этика закона исходит от мира, от общества и направлена
на личность.
Телеологическая этика, основанная
на идее добра как абсолютной цели, враждебна свободе, в то
время как этика творческая и энергетическая есть этика свободы.
Должно наступить
время в жизни человека, когда он возьмет
на себя эту тяготу, трудность, страдание, так как вступит в возраст духовного совершеннолетия.
В то
время как любовь обращена
на личность человека,
на образ Божий в нем и стремится утвердить ее для вечности, похоть знает лишь себя, она эгоцентрична и не видит никакой реальности в мире.
Вопрос о праве
на революцию ставится лишь в рефлексии нравственного сознания или раньше революции, или после революции, но никак не во
время революции.
Греховность человеческой природы не допускает только возможности совершенного и абсолютного по своему значению социального строя, т. е. наступления Царства Божьего
на этой земле и в этом
времени, до преображения мира.
На нашей земле, в нашем
времени все социальные достижения относительны и могут означать улучшение, но не достижение совершенства.
Для нового и новейшего
времени характерно, что образ человека дробится
на ряд профессиональных образов и идеалов, т. е. исчезает целостность.
Но смерть есть явление жизни, она еще по сю сторону жизни, она есть реакция жизни
на требование конца во
времени со стороны жизни.
В пространстве и
времени, не вмещающих полноты, обрекающих
на разрывы и расставания, всегда в жизни торжествует смерть, и смерть говорит о том, что смысл лежит в вечности, в полноте, что жизнь, в которой восторжествует смысл, не будет знать разрыва и расставаний, не будет знать тления и умирания человеческих чувств и мыслей.
Мы переносим
на вечность, что относится лишь ко
времени.
Отсюда скука всех утопий райской жизни
на земле, ложь утопий и ложь перенесения совершенства из вечности во
время.
Райская жизнь в нашем
времени,
на нашей земле оказалась бы концом творческого процесса жизни, бесконечных стремлений и потому скукой.
В рае необходимо мыслить не меньше, а больше жизни, чем в нашем греховном мире, не меньше, а больше движения, но движения, не основанного
на разорванном
времени, движения «духа», а не «природы».
Экстаз творчества, экстаз созерцания божественного света, экстаз любви переносит
на мгновение в рай, и эти мгновения уже не во
времени.
В хилиастическую идею вложена мечта человека о счастье и блаженстве, о мессианском пире, о рае не только
на небе, но и
на земле, не только в вечности, но еще в нашем историческом
времени.
Язык вечности надо перевести
на язык
времени.
Но с другой стороны, отрицается парадокс теми, которые мыслят Царство Божье, рай чувственно,
на нашей земле, в нашем
времени.
Но парадокс эсхатологического сознания в том, что конец не только отодвинут
на неопределенное
время в будущее, но и близок каждому мгновению жизни.
Этика творчества должна быть в известном смысле этикой хилиастической, обращенной к эону, который находится
на грани между
временем и вечностью, между посюсторонним и потусторонним миром, в котором расплавляется затверделость нашего мира.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним
на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
В раздумье остановился он перед дверью с странным вопросом: «Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?» Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя
на время, невозможно.
Неточные совпадения
Вот
время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. // В поля, друзья! скорей, скорей, // В каретах, тяжко нагруженных, //
На долгих иль
на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он
на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей //
На самом утре наших дней.