Неточные совпадения
Достоевский гениально показал, что
человек есть существо иррациональное и стремящееся к страданию, а не непременно к
счастью.
Человек совсем не стремится к
счастью.
Человек стремится к предметным благам и ценностям, обладание которыми может дать
счастье и блаженство, но само
счастье и блаженство не может быть сознательной целью.
Никакого критерия и мерила
счастья не существует, и никакого сравнения не может быть
счастья одного
человека со
счастьем другого.
Основное для этики стремление
человека не есть стремление к
счастью, как не есть и стремление к покорности и подчинению, а стремление к качеству, самовозрастанию и самореализации хотя бы принятием страдания, а не
счастья, хотя бы путем бунта и восстания.
Человек есть существо свободное и призванное к творчеству, и потому он должен думать не о
счастье и удовлетворении, но и не о покорности и подчинении.
Всякая этика закона должна признать, что отвлеченное добро выше конкретного, индивидуального
человека, хотя бы под отвлеченным добром разумелся принцип личности или принцип
счастья.
Человеку внушили идею, что верховным благом и верховной целью является
счастье, чтобы держать его в рабстве.
Свобода и достоинство
человека не позволяют видеть в
счастье и удовлетворении цель и высшее благо жизни.
Томисты и до сих пор еще утверждают психологию, согласно которой
человек всегда стремится к
счастью и блаженству.
Человек есть существо свободное, духовное и творческое, и свободное творчество духовных ценностей он предпочитает
счастью.
Этика эвдемонистическая, будь этот эвдемонизм земной или небесный, в конце концов, есть этика страха, ибо
человек боится за свое
счастье и
счастье других, ибо
счастье со всех сторон подвергается опасностям и оно покупается оппортунизмом в оценках и действиях.
В хилиастическую идею вложена мечта
человека о
счастье и блаженстве, о мессианском пире, о рае не только на небе, но и на земле, не только в вечности, но еще в нашем историческом времени.
Человек рожден для
счастья — думает эвдемонизм земной.
Да и
человек никогда не стремится к
счастью, он стремится к предметным ценностям и благам, достижение которых уже может дать
счастье.
Сам Великий Инквизитор хочет дать миллиону миллионов
людей счастье слабосильных младенцев, сняв с них непосильное бремя свободы, лишив их свободы духа [См. мою книгу «Миросозерцание Достоевского», в основу которой положено истолкование «Легенды о Великом Инквизиторе».].
— Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь
человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.
Разве возможно было бы всем людям жить в одной Америке или Иерусалиме, или жить в одно и то же время? Если бы счастие было в богатстве, или в здоровье, или в красоте, то ведь тогда все бедные, все старики, все больные, все некрасивые были бы несчастны. Неужели бог лишил всех этих
людей счастия? Нет, благодарение богу! Он трудное сделал ненужным, сделал так, что нет счастия в богатстве, нет его ни в чинах, ни в красоте тела. Счастие в одном — в доброй жизни, и это во власти каждого.
— Нет будет, будет, если ты не загрубелая тварь, которой не касается человеческое горе, будет, когда ты увидишь, что у этой пары за жизнь пойдет, и вспомнишь, что во всем этом твой вклад есть. Да, твой, твой, — нечего головой мотать, потому что если бы не ты, она либо братцевым ходом пошла, и тогда нам не было бы до нее дела; либо она была бы простая добрая мать и жена, и создала бы и себе, и
людям счастие, а теперь она что такое?
Неточные совпадения
Это бы могло составить, так сказать,
счастье порядочного
человека».
Надобно заметить, что Грушницкий из тех
людей, которые, говоря о женщине, с которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела
счастие им понравиться.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного
счастия, потому, что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с
людьми или с судьбою…
Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни
счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые
люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким.
Ну как же-с,
счастье его может устроить, в университете содержать, компаньоном сделать в конторе, всю судьбу его обеспечить; пожалуй, богачом впоследствии будет, почетным, уважаемым, а может быть, даже славным
человеком окончит жизнь!