Неточные совпадения
В те эпохи,
когда познание
было в бытии и происходило с бытием, познающий мог стать и предметом познания.
Когда философы ищут интуиции, они ищут познания, которое не
есть объективирование, которое
есть проникновение в глубину бытия, приобщение к бытию.
Когда ваше познание
есть познание «о чем-то», об объекте, то невозможно поставить в глубине вопрос об онтологической реальности и ценности.
Откуда само различие и может ли
быть критерием различения добро,
когда добро возникло после различения?
Даже
когда вы говорите, что различение и оценка
есть что-то дурное и злое, вы целиком находитесь в ее власти.
Но
когда сила человека опирается на социальные орудия, она перестает
быть биологически наследственной.
Но,
когда говорят о Бахофене, забывают, что он
был христианином.
Когда любящий стремится к соединению с любимой женщиной, то он стремится совсем не к наслаждению и счастью, а к обладанию этой женщиной, которое представляется ему ценностью и благом, счастье же и наслаждение могут
быть лишь последствием этого обладания, как, впрочем, может
быть и страдание, и мучение, и даже в большинстве случаев так бывает.
Свобода воли как свобода безразличия
есть скорее рабство, чем свобода человека, и человек должен почувствовать себя освобожденным и облегченным,
когда ему не нужно уже выбирать, пребывая в состоянии раздвоенности,
когда выбор уже сделан.
Когда иерархический принцип связывают не с высшим качеством, противостоящим количеству и массе, а с греховностью человеческой природы, которая должна
быть скована, смирена и водима сверху, то это приводит к извращению антропологии.
И нравственная жизнь человека и ныне еще раздирается между нравственными понятиями и оценками, образовавшимися,
когда господствовал род и
был субъектом нравственной жизни, и нравственными понятиями и оценками, образовавшимися,
когда поднялась личность и стала субъектом нравственной жизни.
Табу
было основной категорией законнической и родовой этики, и это древнее табу сохранилось,
когда личная совесть стала источником оценки.
Христианин, который думает, что он оправдан, чист и спасен, что он выше грешников,
когда он часто посещает службы, бьет поклоны, ставит свечи, служит молебны, произносит по уставу слова молитвы, исполняет все канонические правила, совершает дела милосердия, добрые дела,
есть, конечно, фарисей внутри христианства, и к нему тоже относятся евангельские обличения.
На сложных этических конфликтах мы видим, как закон калечит жизнь,
когда нужно
было бы предоставить ее действию благодатных сил, и как насильственная благодать калечит жизнь,
когда нужно
было закону предоставить охранение ее прав.
Когда добро находится под законом, оно в известном смысле
есть безбожное добро.
Когда таинственные евангельские слова
были превращены в норму, то «последние» стали новыми «первыми».
Но
когда Анна
была близка к смерти,
когда наступила минута необыкновенного потрясения, сердце Каренина расплавилось и он перестал судить по закону, наступила благодатная минута.
Но он должен
быть духовно свободен и тогда,
когда изменения не происходят и произойдут не скоро, даже в тюрьме.
И
когда оно приходило слишком приметно, это всегда
было ложью и подменой.
В Евангелии постоянно говорится о плоде, который должно принести семя,
когда оно падает на добрую почву, о талантах, данных человеку, которые должны
быть возвращены с приростом.
Есть первичная творческая интуиция, творческий замысел художника,
когда ему звучит симфония, предстоит живописный образ или образ поэтический, внутреннее, не выраженное еще открытие и изобретение, внутренний творческий акт любви к человеку, тоже ни в чем еще не выраженной.
И это только
есть настоящее первородное познание, настоящая моя философия,
когда я стою лицом к лицу перед тайной бытия.
Похоть и
есть выход из скуки через зло,
когда добро не оказывается таким выходом.
В мгновение,
когда совершается свободный творческий акт, нет мысли о будущем, нет мысли о неотвратимой смерти, о грядущей муке,
есть выход из времени и из всякой детерминации.
Закон может сказать, что ни один человек не должен
быть жестоким, но он не знает того случая,
когда человек принужден
быть жестоким вследствие неизбежности жертвовать одной ценностью во имя другой.
Но
когда мыслится совершенный строй жизни, из которого
будет изгнано всякое принуждение и насилие и в котором невозможно уже
будет зло, то нравственная активность человека делается уже ненужной и невозможной.
Можно испытать заботу и страх перед болезнью близкого человека и опасностью смерти, но,
когда наступает минута смерти, заботы уже нет и нет обыденного страха, а
есть мистический ужас перед тайной смерти,
есть тоска по миру, в котором смерти нет.
Пошлость
есть окончательное водворение на низинной плоскости,
когда нет уже не только тоски по горнему миру и священного ужаса перед трансцендентным, но нет уже и страха.
Когда люди жили под постоянным страхом вечных адских мук, они
были дальше от пошлости.
Л. Блуа
был прав,
когда говорил, что деньги
есть своеобразная мистерия.
Когда любовь к добру и к идее стала фанатической и отвлеченной, все погибло, кроме зла, ничего не
будет.
Любовь к Богу должна
быть бесконечной, но
когда она превращается в любовь к отвлеченной идее Бога, то она истребительна в своих последствиях.
Есть два вопроса: вопрос о предупреждении войны, о борьбе за духовный и социальный строй жизни, при котором война
будет невозможной, и вопрос об отношении личности к войне,
когда она уже началась и стала роком.
Есть эпохи,
когда война еще имеет смысл и оправдание.
И вот между этикой, выработанной войной и воинами,
когда борьба с оружием в руках
была самым благородным занятием, этикой, распространенной на всю благородную породу человечества, и этикой евангельской, христианской существует глубочайшее противоположение и конфликт, который должен
был бы переживаться мучительно и трагически христианами, если бы личное сознание и личная совесть
были в них сильнее и острее и не подавлялись родовыми инстинктами.
Есть особый случай,
когда дуэль вызывается тем, что людям тесно жить вместе на свете, — это дуэль любви двух к одной и той же женщине, спор из-за любимой.
Когда в нравственном сознании исчезает вера в священность той или иной формы власти и она принуждена поддерживать себя лишь силой, она перестает
быть священной и для нее наступает час смерти.
Но
когда революция случилась,
была решена на небесах, то ее нужно принять духовно просветленно, внутренне, а не внешне, не должно допускать себя до злобного противления и до отчаяния от ее ужасов.
Когда стоики начали сознавать неправду рабства и им приоткрылась истина о братстве и равенстве людей, то это
было знаком разложения и падения античной аристократической культуры.
Когда добро осуществляется реально, а не символически-законнически, оно
есть красота.
Платон
был прав,
когда учил, что философия
есть не что иное, как приготовление к смерти.
В этом мире,
когда он воспринимается как замкнутый, самодостаточный и законченный, все представляется бессмысленным, потому что все тленное, преходящее, т. е. смерть и смертность всегда в этом мире и
есть источник бессмыслицы этого мира и всего в нем происходящего.
Когда во времени умирают и исчезают человеческие чувства, то это
есть переживание смерти.
Когда в пространстве происходит расставание с человеком, с домом, с городом, с садом, с животным, сопровождающееся ощущением, что, может
быть, никогда их больше не увидишь, то это
есть переживание смерти.
Есть момент,
когда лицо покойного бывает красивее, гармоничнее, чем оно
было у живого.
Человек бессмертен и вечен, как духовное существо, принадлежащее к нетленному миру, но он
есть духовное существо неестественно и фактически, он
есть духовное существо,
когда он осуществляет себя духовным существом,
когда в нем побеждает дух и духовность овладевает его природными элементами.
Но трагическая проблема смерти
есть проблема личности, а не рода, и она переживается со всей остротой,
когда личность переживает себя и сознает себя подлинным бытием и носителем жизни.
Когда наступит конец, то времени больше не
будет.
Но преодоление смерти и победа над ней означает не забвение и не отсутствие чувствительности к ней, а принятие ее внутрь духа,
когда она перестает уже
быть натуральным фактом во времени и становится обнаружением смысла, идущего из вечности.
Парадоксально можно
было бы сказать, что ужас ада наступает тогда,
когда человек подчиняет свою конечную судьбу своему собственному суду, а не Божьему суду.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.