Неточные совпадения
Но жалость
одно из самых высоких человеческих состояний, настоящее чудо в нравственной жизни человека,
как справедливо говорит Шопенгауэр, хотя он и неверно его объясняет.
Один только путь раскрыт перед человеком, путь просветления и возрождения жизни, — принятия страдания
как креста, который каждый должен нести и идти за ним, за Распятым на кресте.
И вот трагизм нравственной жизни,
как было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении
одного добра с другим добром,
одной ценности с другой ценностью — любви к Богу и любви к человеку, любви к отечеству и любви к близким, любви к науке или искусству и любви и жалости к человеку и т. п.
С
одной стороны, так поглощены целью, реальным достижением и осуществлением какого-либо блага, блага государства, нации, семьи, земной церкви, государства, цивилизации, что готовы допустить
какие угодно средства, лишь бы цель была осуществлена.
И личность не может совершать чистых нравственных актов так,
как будто бы она стояла
одна перед абсолютным добром.
В царстве цивилизованной социальной обыденности моногамический брак находит свой коррелят и корректив в таком страшном явлении,
как проституция в широком смысле слова, в
одном из самых позорных явлений человеческой жизни, узаконенных социальной обыденностью.
Идея вечного ада
как справедливого воздаяния за ложные догматические мнения и ереси есть
одно из самых жалких и безобразных порождений торжествующей социальной обыденности.
Вечная мука
как результат совершенного в краткий промежуток времени есть
один из самых безобразных человеческих кошмаров.
Одно несомненно: существует судьба души после смерти в иных планах,
как существовала судьба ее до рождения в иных планах.
Только что он был удостоен перевода в этот высший курс
как один из самых лучших, — вдруг несчастие: необыкновенный наставник, которого одно одобрительное слово уже бросало его в сладкий трепет, скоропостижно умер.
Без смеху не могу себе припомнить,
как один раз соблазнял я одну, преданную своему мужу, своим детям и своим добродетелям, барыню.
«Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ничего не нужно», — с недоверчивостью к себе думал он, глядя,
как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Я намерялся идти за нею вслед,
как одна девка, по виду лет двадцати, а, конечно, не более семнадцати, положа мокрое свое платье на коромысло, пошла одною со мной дорогою.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим
один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В
одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! //
Как томно был он молчалив, //
Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах
как небрежен! //
Одним дыша,
одно любя, //
Как он умел забыть себя! //
Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.