Неточные совпадения
Выбрасывание познания из бытия есть роковой плод рационалистического просвещения, не изжитого до
конца и не преодоленного.
Философия в
конце концов неизбежно становится философией духа,
и только в таком качестве своем она не зависит от науки.
Применение феноменологического метода, в сущности, никогда не остается ему до
конца верным,
и только потому достигаются результаты этические
и онтологические.
Постулируя атеизм как нравственное требование, укрепляющее свободу человека в осуществлении ценностей, Н. Гартман неизбежно должен прийти к утверждению бессилия ценности
и добра, т. е. в
конце концов к идеализму нормативному.
При отождествлении Абсолютного апофатической теологии
и Творца теологии катафатической тварь оказывается случайной, ничтожной, ненужной, не имеющей никакого отношения к внутренней жизни Божества
и потому в
конце концов бессмысленной.
Человек отверг мгновение райской гармонии
и целостности, возжелал страдания
и трагедии мировой жизни, чтобы испытать свою судьбу до
конца, до глубины.
Этика с обеих сторон, в начале
и в
конце, упирается в сферу, лежащую «по ту сторону добра
и зла», в жизнь райскую
и в жизнь Царства Божьего, в досознательное
и сверхсознательное состояние.
И вместе с тем иррациональное начало никогда не может быть до
конца рационализировано.
Для такой точки зрения натуральное не может быть освящено, просветлено
и преображено,
и потому натурализм торжествует победу с другого
конца.
Вечным
и непревзойдённым является лишь иудео-христианское учение о человеке как о существе, сотворенном Богом
и носящем образ
и подобие Творца, но
и оно не раскрыло полностью
и до
конца учение о человеке
и не сделало всех выводов из учения христологического, осталось более ветхозаветным, чем новозаветным.
Только христианство принимает страдание
и имеет до
конца мужественное отношение к страданию.
Стоическая этика свидетельствует о высоком нравственном усилии человека, но, в
конце концов, это этика упадочная
и пессимистическая, потерявшая смысл жизни
и отчаявшаяся, этика страха перед страданиями жизни
и смерти.
В
конце концов такой аскетизм превращается в фарисейство
и законничество.
Быть до
конца личностью
и личности не изменять, быть индивидуальностью
и индивидуальным во всех актах своей жизни есть абсолютный нравственный императив, который формулируется парадоксально.
Гордый уход духа от мира
и людей в горние высоты
и скупость, нежелание разделить с другими свои богатства есть нехристианская настроенность, недостаток любви
и, в
конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро
и отдает.
Этика эвдемонистическая, будь этот эвдемонизм земной или небесный, в
конце концов, есть этика страха, ибо человек боится за свое счастье
и счастье других, ибо счастье со всех сторон подвергается опасностям
и оно покупается оппортунизмом в оценках
и действиях.
И один из величайших этических императивов заключается в недопущении движения к этому
концу, в пресечении пошлости на корню.
Величайшая этическая проблема заключается в том, как «добро» сделать огненным, творческим, способным к активной духовной борьбе, осоленным, как не допустить «добро» до пресности, скучности
и в
конце концов пошлости.
Идеальная же, совершенная жизнь есть
конец власти человека над человеком, вообще всякой принуждающей власти, даже власти Божьей, ибо
и Бог лишь для грешного мира может представляться властью.
Она означает
конец целой исторической эпохи
и начало новой.
Государство должно охранять один общественный класс от насилий другого общественного класса, сосредоточившего в своих руках материальные средства
и орудия, т. е., в
конце концов, охранять личность.
И если бы не было
конца, т. е. если бы в нашем мире была дурная бесконечность жизни, то смысла в жизни не было бы.
Смысл лежит за пределами этого замкнутого мира,
и обретение смысла предполагает
конец в этом мире.
Можно было бы сказать, что в высочайших своих достижениях этика есть в большей степени этика смерти, чем этика жизни, ибо смерть обнаруживает глубину жизни
и раскрывает
конец, который только
и сообщает смысл жизни.
Но Апокалипсис есть
конец всякой перспективы родового, мирового бессмертия, в нем всякая тварь
и все творение непосредственно поставлены перед судом вечности.
Невозможно даже утешение, что в детях своих ты будешь бессмертен
и бессмертны будут дела твои, наступает
конец для всех утешений во времени.
Но он также есть
конец нашего времени,
и потому он за его пределами.
И потому мы должны парадоксально мыслить
конец мира
и во времени, по сю сторону,
и в вечности уже, по ту сторону.
Конец мира, как
и каждого отдельного человека, есть событие
и имманентное,
и трансцендентное.
Если бы наш греховный мир в нашем греховном времени был бесконечным, не знал
конца, то это был бы такой же злой кошмар, как
и бесконечное продолжение во времени жизни отдельного человека.
И предчувствие наступления
конца вызывает не только тоску
и ужас, но
и надежду
и упование на окончательное раскрытие
и торжество смысла.
Гипотетически Н. Федоров прав, что человек
и мир перешли бы в вечную жизнь без катастрофы
конца и страшного суда, если бы человечество объединилось братски для общего дела осуществления христианской правды
и для воскрешения всех умерших.
Творческая этика призывает не к творчеству временных, преходящих, тленных благ
и ценностей, способствующих забвению о смерти,
конце и суде, а к творчеству вечных, непреходящих, бессмертных благ
и ценностей, способствующих победе над вечностью
и подготовляющих человека к
концу.
Нельзя пассивно, в тоске, ужасе
и страхе ждать наступления
конца и смерти человеческой личности
и мира.
Второе пришествие Христа предполагает напряженную творческую активность человека, приготовление человека
и мира к
концу,
и самый
конец этот зависит от творческой активности человека
и определяется положительными результатами мирового процесса.
И когда человеческая душа готова искать избавления от ужаса ада в смерти, она думает о смерти, которая кончится
и будет
концом всего, а не о смерти бесконечной.
Из середины нашего мира, в котором все так не походит на рай, мы мыслим рай в прошлом, в начале,
и в будущем, в
конце.
Человек вспоминает о рае в прошлом, в генезисе мировой жизни, он мечтает о рае в будущем, в
конце вещей,
и вместе с тем с ужасом предчувствует ад.
Рай в начале, рай
и ад в
конце.
Ад
и есть то новое, что явится в
конце мировой жизни.
Проблеме рая, которая так мучила Достоевского, посвящены «Сон смешного человека», «Сон Версилова»
и в
конце уже «Легенда о Великом Инквизиторе».
Это означало бы бесприбыльность
и в
конце концов бессмысленность мирового процесса.
Рай, в котором не пробудилось еще творческое призвание человека
и высшая идея о человеке еще не осуществилась, сменяется раем, в котором раскрывается до
конца творческое призвание человека
и осуществляется идея человека, т. е. рай натуральный сменяется раем духовным.
И есть только один путь, который раскрыт человеку, путь верности до
конца идее «человека», путь вхождения в царство духа, в которое войдет
и преображенная природа.
Познание добра
и зла связано с утратой райской цельности, но путь познания добра
и зла до
конца должен быть пройден.
Совершенство, полнота
и цельность во времени не осуществимы, потому что они означают
конец времени, преодоление времени, вхождение в вечность.
Райская жизнь в нашем времени, на нашей земле оказалась бы
концом творческого процесса жизни, бесконечных стремлений
и потому скукой.
Оно есть
конец времени,
конец мира, новое небо
и новая земля.
Царство Божье приходит не только в
конце времени, но
и в каждом мгновении.
Между мной
и вечностью, т. е. достижением Царства Божьего, не лежит то длительное время, которое остается еще до
конца мира.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом //
И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, //
И при
конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, //
И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна
и вольна.
На грудь кладет тихонько руку //
И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, //
И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал //
И руку жмет —
и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет //
И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С
конца, с начала
и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; //
И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».