Ад, как объективная сфера, есть порождение того направления нравственной воли, которое резко
делит мир на два лагеря, на лагерь «добрых» и лагерь «злых», на два царства, которые и завершаются раем и адом.
Неточные совпадения
Науки имеют
дело с частичной отвлеченной действительностью, им не открывается
мир как целое, ими не постигается смысл
мира.
Бог
разделяет судьбу своего творения, Он жертвует собой для
мира и для человека, для любимого, по которому тоскует.
Мир полон богов, но Бог сверхмирный, сверхприродный не сходит в
мир, не
разделяет его судьбы и не освобождает от рока.
«Добрые
дела», как
дела закона, ничего общего не имеют с Евангелием и с христианским откровением, они остаются в
мире дохристианском.
Оно призывает к пробуждению и возрождению духовной жизни, к новому рождению, к врастанию в Царство Божье, а не к внешним
делам в
мире социальном.
Мир основывает свою жизнь на заботе и на неустанном думании о завтрашнем
дне.
Он получил его от Бога и потому чувствует себя в руке Божьей, орудием Божьего
дела в
мире.
Творчество нужно для Царства Божьего, для
дела Божьего в
мире, но совсем не нужно для личного спасения.
И человеческая душа нисходит в грешный
мир,
разделяет судьбу
мира и людей, стремится помочь братьям своим, отдает им духовную энергию, накопленную в движении души вверх, в стяжании духовной силы.
Гордый уход духа от
мира и людей в горние высоты и скупость, нежелание
разделить с другими свои богатства есть нехристианская настроенность, недостаток любви и, в конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро и отдает.
Но и наоборот, человек может пожертвовать несомненной ценностью своей свободы и своего
дела в
мире, ценностью семьи и ценностью сострадания к людям во имя бесконечной ценности любви.
Какого бы высокого духа ни был человек, он принужден нести тяготу
мира,
разделить ее.
Этическая же задача заключается в том, чтобы человек
разделял тяготу
мира во имя любви, но не
разделял лжи
мира.
Творчески осуществляя Божий замысел о
мире, продолжая миротворение, соучаствуя в
деле Божьем, человек устремлен к полноте бытия.
Фантазмы же заменяют Божий замысел о
мире другим замыслом, который есть разложение бытия, и небытие и есть отказ от соучастия в
деле Божьем, в продолжении миротворения.
Но ложно было бы, безбожно и бесчеловечно до последнего Божьего суда
разделять человечество на два лагеря, на людей, живущих в Божьем
мире, в бытии и воспринимающих реальности, и на людей, живущих в
мире фантасмагорическом, в небытии и потерявших способность воспринимать реальности.
Между тем как выражение глаз страдающих и беспомощных животных дает нам нравственный и метафизический опыт необычайной глубины, опыт о падении
мира и богооставленности твари, участь которой каждый из нас
разделяет.
Но духовная проповедь
мира и братства народов есть
дело христианское, и христианская этика должна оспаривать его у рационалистического пасифизма.
Дело Христа в
мире есть прежде всего победа над смертью и уготовление воскресения и вечной жизни.
Гипотетически Н. Федоров прав, что человек и
мир перешли бы в вечную жизнь без катастрофы конца и страшного суда, если бы человечество объединилось братски для общего
дела осуществления христианской правды и для воскрешения всех умерших.
Отрывание человека от человека и человека от космоса есть результат первородного греха, и невозможно переносить этот результат греха на
дело спасения, невозможно вносить в образ Царства Божьего образ греховного
мира.
— В нашей воле отойти ото зла и творить благо. Среди хаотических мыслей Льва Толстого есть одна христиански правильная: отрекись от себя и от темных
дел мира сего! Возьми в руки плуг и, не озираясь, иди, работай на борозде, отведенной тебе судьбою. Наш хлебопашец, кормилец наш, покорно следует…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… //
Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой
девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие
дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской
дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это
дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится
мир!
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через
день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.