Марксисты-коммунисты по-манихейски
делят мир на две части: мир, который они хотят уничтожить, для них управляется злым богом и потому в отношении к нему все средства дозволены.
Неточные совпадения
И нужна была совершенно исключительная мировая катастрофа, нужно было сумасшествие германизма от гордости и самомнения, чтобы Россия осознала себя, стряхнула с себя пассивность, разбудила в себе мужественные силы и почувствовала себя призванной к великим
делам в
мире.
Такое пророческое чувствование не исключает великого избрания и предназначения других народов; оно есть лишь продолжение и восполнение
дел, сотворенных всеми народами христианского
мира.
Розановские настроения служат
делу злобы, а не
мира.
Розанов хочет с художественным совершенством выразить обывательскую точку зрения на
мир, тот взгляд старых тетушек и дядюшек, по которому государственная служба есть
дело серьезное, а литература, идеи и пр. — пустяки, забава.
Человечество и
мир ждут луча света от России, ее слова, неповторимого
дела.
Но христианское мессианское сознание народа может быть исключительно жертвенным сознанием, сознанием призванности народа послужить
миру и всем народам
мира делу их избавления от зла и страдания.
И духовное преобладание в
мире России, а не Германии есть
дело творческого произвола, а не отвлеченной справедливости.
Это
дело свободного движения в
мире, а не статического равновесия.
В сущности, это отказ от делания на том основании, что
мир слишком плох для того, чтобы я участвовал в его
делах.
В
делах этого
мира всегда ведь царит относительность, а не абсолютность, и в них все конкретно, а не отвлеченно.
Но политике всегда приходится иметь
дело с данным, конкретным состоянием целого
мира, с низким уровнем человеческой массы, с невозрожденными душами, с сопротивлением необходимости.
Но само социальное
дело есть обращение к относительному, есть сложное, требующее чуткости и гибкости взаимоотношение с относительным
миром, всегда бесконечно сложным.
В России есть смешение двух стилей — аскетического и империалистического, монашеского и купеческого, отрекающегося от благ
мира и обделывающего мирские
дела и делишки.
Исторический
мир или, вернее, исторические
миры, которые познаются из объекта, имеют
дело уже с объективацией.
Экзистенциалисты сегодняшнего
дня видят эту абсурдность и бессмысленность
мира.
Данный
мир, этот
мир, частичен, как частичен
день нашей жизни.
Но это предполагает духовное движение в
мире, которое есть
дело свободы.
— В нашей воле отойти ото зла и творить благо. Среди хаотических мыслей Льва Толстого есть одна христиански правильная: отрекись от себя и от темных
дел мира сего! Возьми в руки плуг и, не озираясь, иди, работай на борозде, отведенной тебе судьбою. Наш хлебопашец, кормилец наш, покорно следует…
Поэтому, хотя и можно, а для большинства (т. е. немонахов) и должно принимать участие в
делах мира сего, однако без страсти, без энтузиазма, лучше всего во имя «святого послушания».
Однако он не избегал участия в товарищеских третейских судах, и его доводы — всегда неотразимо логичные — обладали удивительным свойством оканчивать
дела миром, к обоюдному удовольствию судящихся сторон.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… //
Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой
девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие
дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я много подмешал.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской
дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это
дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится
мир!
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через
день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.