Неточные совпадения
В нем был невероятный
ужас, страх, который никогда не был побежден.
Христианская аскеза сделала героические усилия победить
ужас и проклятие пола
в человеке.
Ужас перед полом есть
ужас перед жизнью и перед смертью
в нашем грешном мире,
ужас от невозможности никуда от него укрыться.
Древний
ужас, страх
в значительной степени определял нравственную жизнь.
Древнее насилие клана и рода над человеком, установившее неисчислимое количество табу, запретов и вызывающее страхи и
ужасы, из нравственного закона, каким оно было
в древние времена, переходит
в атавистические инстинкты, с которыми должно бороться более высокое нравственное сознание.
Ужас законнического морализма
в том, что он стремится сделать человека автоматом добродетели.
Ужас в том, что добродетель представляется иногда человеку смертельно скучной.
Инстинкт
в нравственной жизни человека играет двоякую роль: он унаследован от древней природы, от человека архаического,
в нем говорит древний
ужас и страх, рабство и суеверие, жестокость и звериность, и
в нем же есть напоминание о рае, о древней свободе, о древней силе человека, о древней связи его с космосом, о первобытной стихии жизни.
И вот задача этики творчества заключается
в том, чтобы перспективу жизни сделать независимой от рокового хода времени, от будущего, которое вызывает
в нас
ужас и мучит нас.
Весь
ужас не
в той лжи, которая сознается грехом, а
в той лжи, которая сознается добром.
Раскаяние и есть переживание мучения и
ужаса от несоответствия моей жизни и моих действий с воспоминаниями о жизни истинной, для которой я сотворен и от которой отпал человек
в этот мир греха и скорби.
Тоска и мистический
ужас есть стояние не перед опасностями, подстерегающими нас
в греховном мире, а перед тайной бытия, от которой человек оторван.
Тоска и мистический
ужас неизвестно отчего происходят, причина тоски лежит
в ином мире, не
в нашем обыденном мире.
Киркегардт это понимал, но вносит
в тоску и мистический
ужас, как высшее ее выражение, элемент страха.
Можно испытать заботу и страх перед болезнью близкого человека и опасностью смерти, но, когда наступает минута смерти, заботы уже нет и нет обыденного страха, а есть мистический
ужас перед тайной смерти, есть тоска по миру,
в котором смерти нет.
Социальная обыденность создает этику страха, перерождая
ужас, вызванный трансцендентной бездной,
в повседневную заботу и терроризуя человека будущими карами.
Пошлость закрывает трагизм и
ужас жизни, и
в ней социальная обыденность, имеющая свой глубокий источник
в грехе, теряет воспоминание об этом источнике.
Освобождение от этого страха, умерщвление
в человеческой душе всякого трансцендентного
ужаса породило царство буржуазной пошлости.
Греховность же и
ужас страстей совсем не
в их первоначальной стихийной силе, не
в их онтологическом ядре, наоборот,
в этом их правда, а
в их уклоне к эгоцентрической одержимости, к созданию фантазм,
в которых бытие переходит
в небытие.
Древний страх, терзавший человека, беспомощность и покинутость человека, искание помощи и покровительства есть смешение священного, трансцендентного
ужаса перед тайной бытия, перед бездной и страха животного, овладевшего грешным миром, страха
в узком смысле слова.
И
в истории религиозного сознания, вплоть до сознания христианского, животный и болезненно-патологический страх всегда примешивается к страху духовному, который я называю
ужасом, и искажает чистоту религиозной веры.
Человек, одержимый страхом смерти, целиком находится по сю сторону жизни,
в этом мире, и не способен уже испытывать трансцендентного
ужаса перед тайной смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной жизни и дрожит за нее.
Но после
ужаса мировой войны мы вступаем
в эпоху, когда война теряет смысл и оправдание, когда борьба против возможности новых войн делается великой этической задачей.
Серьезность ее
в том, что она есть общение душ перед страданиями и
ужасами жизни.
В любви есть
ужас, и подозрительное отношение к ней оправдано.
И замечательно, что люди, справедливо испытывающие
ужас перед смертью и справедливо усматривающие
в ней предельное зло, окончательное обретение смысла все же принуждены связывать со смертью.
Смерть — предельный
ужас и предельное зло — оказывается единственным выходом из дурного времени
в вечность, и жизнь бессмертная и вечная оказывается достижимой лишь через смерть.
И она вызывает
в нас невыразимый
ужас не только потому, что она есть зло, но и потому, что
в ней есть глубина и величие, потрясающие наш обыденный мир, превышающие силы, накопленные
в нашей жизни этого мира и соответствующие лишь условиям жизни этого мира.
Но между жизнью во времени и жизнью
в вечности лежит бездна, через которую переход возможен только лишь путем смерти, путем
ужаса разрыва.
Не низменный страх, но глубокая тоска и
ужас, который вызывает
в нас смерть, есть показатель того, что мы принадлежим не только поверхности, но и глубине, не только обыденности жизни во времени, но и вечности.
Тоска и
ужас вызываются не только тем, что кончается и умирает дорогое нам, к чему мы привязаны, но
в большей степени и еще глубже тем, что разверзается бездна между временем и вечностью.
Побеждай низменный, животный страх смерти, но всегда имей
в себе духовный страх смерти, священный
ужас перед тайной смерти.
Но им никогда не удастся опровергнуть той истины, что
в страхе смерти,
в священном
ужасе перед ней приобщается человек к глубочайшей тайне бытия, что
в смерти есть откровение.
Розанов спасается от
ужаса смерти
в стихии пола,
в ее жизненной напряженности.
И вечность
в греховном мире есть
ужас и тоска.
Нельзя пассивно,
в тоске,
ужасе и страхе ждать наступления конца и смерти человеческой личности и мира.
Ужас был
в том, что смертные не были подвержены окончательной смерти, что их ожидала какая-то полужизнь, полусознание, полубытие, схожее с тяжелым сновидением, от которого человек не
в силах проснуться.
Но
ужас в том, что ад создается не только «злыми», не только злом, но
в гораздо большей степени создается «добрыми», создается самим добром для «злых» или для «зла».
Ужас ада совсем не
в том, что суд Божий будет суров и неумолим.
Ужас в предоставленности моей судьбы мне самому.
Но настоящий
ужас предчувствий ада
в человеческой душе
в этих запугиваниях отсутствует.
Этот подлинный
ужас не
в угрозах трансцендентного Божьего суда и воздаяния, а
в имманентном изживании человеческой судьбы, из которой исключено всякое действие Божье.
И когда этот
ужас овладел человеческой душой, человек готов искать спасения от ада
в смерти,
в вечной смерти.
И когда человеческая душа готова искать избавления от
ужаса ада
в смерти, она думает о смерти, которая кончится и будет концом всего, а не о смерти бесконечной.
Ужас ада
в душе всегда есть уход от Христа, потемнение образа Христа
в душе.
Человек вспоминает о рае
в прошлом,
в генезисе мировой жизни, он мечтает о рае
в будущем,
в конце вещей, и вместе с тем с
ужасом предчувствует ад.
Принудительный рай
в прошлом и принудительный рай
в будущем был предметом
ужаса Достоевского, был для него соблазном антихриста.
Неточные совпадения
Что ж? Тайну прелесть находила // И
в самом
ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться
в сторону, умели среди бела дня попасть вновь
в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу
в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с
ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной
в святый
ужас и
в блистанье главы и почуют
в смущенном трепете величавый гром других речей…
Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее
ужас движение? и что за неведомая сила заключена
в сих неведомых светом конях?
Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с
ужасом, если бы показали ему его же портрет
в старости.