Неточные совпадения
[То, что Леви-Брюль считает характерным для mentalité первобытного
общества, т. е. приобщение к познаваемому, соучастие
в нем, и есть,
в сущности, настоящее познание бытия.
Поистине
общество играет огромную роль
в нравственном сознании.
Чисто нравственный феномен не зависит от
общества или зависит от него лишь
в той мере,
в какой само
общество есть нравственный феномен.
Нравственная жизнь вкоренена
в духовном мире, и она лишь проецируется
в жизни
общества.
Социальная этика XIX и XX веков, которая
в жизни
общества видит источник нравственных различений и оценок и утверждает социальный характер добра и зла, совершенно явно вращается
в порочном кругу.
Понятия о добре и зле, воплощенные
в нравах, зависят от
общества, от социальности, но само добро и зло не зависит; наоборот,
общество, социальность зависит от самого добра и зла, от их онтологии.
Социологическая теория нравственности должна,
в сущности, вслед за Дюркгеймом признать
общество Божеством, а не природно-историческим явлением, погруженным
в грех.
Есть еще самое распространенное
в современной Европе антропологическое учение — понимание человека как существа социального, как продукта
общества, а также как изобретателя орудий (homo faber).
Все ценное
в человеке не присуще ему, а получено им от
общества, которое он принужден почитать как божество.
В борьбе этой личность неизбежно сталкивается с
обществом, ибо человек есть существо метафизически социальное.
Поразительно, что
в XIX и XX веках человек позволил убедить себя
в том, что он получил свою нравственную жизнь, свое различение между добром и злом, свою ценность целиком от
общества.
Совесть не
обществом вложена
в человеческую личность, хотя
общество и действует на совесть.
Пробуждение личной нравственной ответственности есть основной нравственный процесс
в человечестве, который как раз изымает нравственный феномен из власти
общества и из компетенции социологии.
Он видит преступление Эдипа
в основе всех человеческих
обществ и первобытных религиозных верований.
Нравственное сознание, через которое
общество диктует свою волю индивидууму, сталкивается с глубокими и древними инстинктами человека, скрытыми
в подсознательном.
Периодически и
в истории и
в жизни индивидуальной происходит восстание дионисических сил жизни против законов цивилизации и
общества.
То, что было сознанием
в жизни древних
обществ, установленные законы, нормы, ограничения, делается потом подсознательным и существует как атавистический инстинкт.
Но эти табу переходят
в жизнь подсознания для последующих стадий
в жизни
общества, и с ними сталкиваются новые формы сознания.
Этика законническая имеет свои древние, глубокие корни
в человеческом
обществе, она восходит к первобытным кланам с их тотемистическими культами, к первобытному табу.
Общество изначально смиряет, обуздывает, дисциплинирует инстинкты человека, и потом то, что оно вложило
в человека для его обуздания, превращается
в хаотические инстинкты на более высоких ступенях нравственного сознания.
И этот первобытный коммунизм — источник деспотических инстинктов
в человеческом
обществе.
Жестокость
в первобытном
обществе носила характер не только звериного, природного хаоса инстинктов, но получила нравственную санкцию и была связана с нравственными эмоциями.
Этика закона, выработанная
в эпоху абсолютного господства рода и
общества над личностью, терзает личность и тогда, когда уже пробудилась личная совесть и
в нее перенесен центр тяжести нравственной жизни.
Это есть господство
общества и общего с его законами и нормами над внутренней, интимно-индивидуальной и неповторимой
в своем своеобразии жизнью личности.
В автономной, но законнической этике Канта носителем нравственного закона, правда, является личность, а не
общество.
Но сам нравственный закон, который личность должна свободно
в себе раскрыть, определяется
обществом, он общеобязателен, а общеобязательность всегда носит социальный характер.
Уже греческая этика, начиная с Сократа, пыталась эмансипироваться от власти
общества и закона, пыталась проникнуть
в личную совесть.
Этика закона не знает внутреннего человека, она регулирует жизнь внешнего человека
в его отношении к
обществу людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом
в отличие от внутреннего иерархизма.
Этому
в жизни государства и
общества соответствуют жестокие наказания, казни, которым придается нравственное значение.
Теократическое благодатное
общество символизирует Царство Божье
в природно-историческом порядке, который подлежит закону.
Свободу человека оно ставит
в зависимость от благодатного перерождения другого человека, власти, всего
общества.
Жизнь человека, его свобода и право должны охраняться и
в том случае, если духовное состояние других людей,
общества, власти невысокое, если оно недостаточно просветлено благодатью.
Перед ним было выродившееся христианское
общество,
в котором угас героический дух.
Этика творчества исходит от личности, но направлена она не на личность, а на мир,
в то время как этика закона исходит от мира, от
общества и направлена на личность.
Но рабьи теории, искажающие христианство, кладут
в основу не благодать и свободу, а господство и рабство, тиранию
общества, семьи, государства.
Настоящая трагедия не та,
в которой человек апеллирует к
обществу, а лишь та,
в которой он апеллирует к Богу, взывает к Богу de profundis.
Поэтому освобождение человека от угнетающих и порабощающих его форм
общества имеет огромное нравственное и религиозное значение и ставит перед человеком нравственную и религиозную проблему
в чистом виде.
В этом парадокс отношений личности и
общества.
Во внешне очень свободном политическом строе человек может быть совсем несвободен духом, может быть нивелирован, порабощен
обществу и общественному мнению, может потерять свою оригинальность и определяться
в своей нравственной жизни не изнутри, а извне.
В иерархии духовных ценностей первое место принадлежит личности, второе место
обществу и лишь третье место государству.
Личность живет
в духовном
обществе, т. е.
в церкви.
На почве идеологии буржуазно-капиталистической и социалистически-капиталистической не может быть даже поставлена внутренняя проблема труда, ибо для них не существует личности как верховной ценности; ценность личности, ее внутренней жизни и судьбы, заслонена и задавлена ценностями хозяйственно-экономических благ, ценностями хозяйственной мощи
общества или справедливым распределением
в нем хозяйственных благ.
«Капитализм» и «коммунизм», взятые как символы, ибо
в конкретно-реальной жизни
обществ они
в таком отвлеченном виде не даны, одинаково отрицают самоценность личности.
Социальный индивидуализм
в такой же мере видит
в личности, наделенной экономической свободой и неограниченным правом собственности, орудие
общества, общественной силы и общественного процветания, как и социальный коммунизм, который имеет преимущество искреннего отрицания личности во имя социального коллектива.
В своей борьбе за освобождение труда и трудящихся социализм не менее капитализма готов рассматривать личность как функцию
общества.
Общество требует от личности труда
в разнообразных формах, от принудительного рабского труда до принудительного социально организованного труда.
Ибо трагический конфликт личности и
общества непреодолим окончательно
в пределах греховного мира.
Общество должно быть трудовым, и лишь трудовое
общество,
в котором труд разных качественных ступеней вплоть до высшего духовного творчества образует иерархическое целое, может быть этически и религиозно оправданным.
Отнимите от человека всякую личную власть над вещным, материальным миром, всякую личную свободу
в хозяйственных актах, и вы сделаете человека рабом
общества и государства, которые отнимут от него и право свободы мысли, совести и слова, право свободы передвижения, самое право на жизнь.
И освобождение от той тирании, которая исходит от личностей, злоупотребивших правом собственности, ставших обладателями огромных богатств, от феодалов и владельцев латифундий или капиталистических владельцев фабрик и банков, совсем не
в том, чтобы, отняв абсолютное право собственности от личности, передать его
обществу или государству.