Неточные совпадения
Она родилась
в борьбе пробудившейся
мысли против традиционных народных верований.
Феноменологический метод плодотворен, несмотря на свою пассивность и внечеловечность, и правда его
в направленности на бытие, а не конструкции
мысли.
Реален ли мир,
в который была погружена
мысль Плотина?
Физика, делающая открытия, имеет дело с самими реальными предметами, а не с их отражением
в человеческих идеях и
мыслях.
В Абсолютном,
в Божественном Ничто нельзя
мыслить движения, созидающего внешний для Абсолютного порядок бытия, нельзя
мыслить ничего положительно, а только отрицательно.
В плане вторичном, где есть Творец и тварность, Бог и человек, несотворенную свободу можно
мыслить вне Бога.
В богопознании апофатическом ничего нельзя
мыслить вне Божества, нельзя
мыслить не только свободу, но и тварного мира вне Божества.
Парадокс этот коренится
в том, что мы тут
мыслим в категориях добра и зла, т. е.
в категориях, порожденных грехопадением, о божественном бытии, лежащем по ту сторону добра и зла.
Именно потому, что мы несем
в себе первородный грех и живем
в падшем мире, обреченном вращаться
в категориях добра и зла,
в различениях и оценках,
мысль наша вращается
в непреодолимых парадоксах.
Поэтому
в христианской
мысли очень остро ставится вопрос об отношении Бога и свободы, Бога и добра, свободы и ценности.
И
в проблеме отношения воли Божьей и свободы человеческой Н. Гартман не считается со всей сложностью религиозной и теологической
мысли.
В христианской
мысли была разработана антропология католическая.
Совершенное разложение личности, т. е. единства и цельности «я», мы видим
в творчестве Пруста. «Я» разлагается на элементы, ощущения и
мысли, образ и подобие Божье погибает, все погружается
в душевную паутину.
Когда Вестермарк говорит, что нравственные эмоции возникли из ressentiment, он высказывает интересную социально-психологическую
мысль, которая находит себе подтверждение
в современной психопатологии, но это не имеет никакого отношения к проблеме добра и зла, возникновению нравственного различения и оценки.
Творческая
мысль философа нуждается
в мире,
в бытии, и без этой материи она висит
в пустоте.
В нравственных суждениях законнической этики
мыслит не личность, не человек, а социальная обыденность, род, клан, сословие, государство, нация, семья.
В мгновение, когда совершается свободный творческий акт, нет
мысли о будущем, нет
мысли о неотвратимой смерти, о грядущей муке, есть выход из времени и из всякой детерминации.
Свобода научной
мысли перерождается
в свободомыслие, т. е.
в новую догматику.
Потрясающая сострадательность и жалость обнаружились
в русской литературе и
мысли.
Но совершенную жизнь, Царство Божье можно
мыслить лишь анархически, что и есть апофатическое мышление о Царстве Божьем, единственное истинное,
в котором устраняется всякое сходство с царством кесаря, с царством этого мира и достигается отрешенность.
Единственный принцип
в государстве, который связан с абсолютной правдой, есть принцип субъективных прав человеческой личности, свободы духа, свободы совести, свободы
мысли и слова, который и монархия, и демократия, и все формы государства имеют тенденцию нарушать.
[Особенно интересны
в этом отношении
мысли Ж. де Местра.
[Гениальные
мысли о революции высказаны Ж. де Местром
в его «Considérations sur la France» и Карлейлем
в его «Французской революции», лучшей из книг о французской революции.]
Отнимите от человека всякую личную власть над вещным, материальным миром, всякую личную свободу
в хозяйственных актах, и вы сделаете человека рабом общества и государства, которые отнимут от него и право свободы
мысли, совести и слова, право свободы передвижения, самое право на жизнь.
[Очень много замечательных
мыслей можно найти
в книге Розанова «
В мире неясною и нерешенного».]
В пространстве и времени, не вмещающих полноты, обрекающих на разрывы и расставания, всегда
в жизни торжествует смерть, и смерть говорит о том, что смысл лежит
в вечности,
в полноте, что жизнь,
в которой восторжествует смысл, не будет знать разрыва и расставаний, не будет знать тления и умирания человеческих чувств и
мыслей.
И потому мы должны парадоксально
мыслить конец мира и во времени, по сю сторону, и
в вечности уже, по ту сторону.
Это злое дело «добрых» совершалось главным образом
в западной христианской
мысли, начиная с Бл. Августина, и оно нашло свое увенчание у Фомы Аквината и у Данте.
См. его книгу «Terre et ciel», где есть интересные
мысли об аде, выраженные, как все у него,
в форме диалога теолога и философа.]
Назвать этот рок торжеством божественной справедливости есть великая неправда, ибо муки
в вечности как воздаяние за грех и преступление во времени невозможно
мыслить как осуществление справедливости.
В мире духовном нельзя
мыслить дьявола внеположным душе человеческой, он ей имманентен, он есть ее обреченность самой себе.
Ад насквозь имманентен и психологичен, ничего трансцендентного и онтологического
в аде не существует и нельзя
мыслить.
Из середины нашего мира,
в котором все так не походит на рай, мы
мыслим рай
в прошлом,
в начале, и
в будущем,
в конце.
Мы живем
в греховной жизни, по сю сторону добра и зла, и нам необычайно трудно
мыслить рай.
Мысль об аде как об окончательном торжестве Божьей правды, Божьей справедливости есть невозможная
мысль, и она не может успокоить находящихся
в раю.
Мы
мыслим во времени и проецируем рай
в будущее.
В рае необходимо
мыслить не меньше, а больше жизни, чем
в нашем греховном мире, не меньше, а больше движения, но движения, не основанного на разорванном времени, движения «духа», а не «природы».
Но с другой стороны, отрицается парадокс теми, которые
мыслят Царство Божье, рай чувственно, на нашей земле,
в нашем времени.
Но
в более глубоком смысле мы можем
мыслить рай на земле, возможен выход
в вечность, возможен экстаз и созерцание Бога, возможны радость и свет.
Отталкивает она нас потому, что мы
мыслим совершенство и блаженство
в конечном,
в то время как они
в бесконечном, т. е. мы рационализируем не поддающееся рационализации,
мыслим катафатически,
в то время как нужно
мыслить апофатически.
Вся трудность для нас —
мыслить об этом, почему мы тут должны пребывать
в docta ignorantia, — связана с тем, что злые не могут быть приведены к добру
в посюстороннем смысле слова,
в смысле, возникшем после грехопадения и разделения добра и зла.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но
мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И
мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою
мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.