Неточные совпадения
Это есть опыт
жизни, а опыт
жизни не может быть бесследно зачеркнут, он может быть только изжит и преодолен более полным опытом,
в который предшествующий опыт непременно войдет.
Но современный познающий, поставивший себя вне-бытия,
не может стать предметом познания, ибо предметом познания может быть лишь бытие,
в бытие же он
не входит и
не хочет войти,
не хочет, чтобы познание его было актом
в бытии,
в жизни.
Религиозная вера и религиозная
жизнь познающего
не могли
не отражаться на его философии, он
не мог их забыть
в своем познании.
Смысл
не в объекте, входящем
в мысль, и
не в субъекте, конструирующем свой мир, а
в третьей,
не объективной и
не субъективной сфере,
в духовном мире, духовной
жизни, где все активность и духовная динамика.
Глубина бытия
в себе, глубина
жизни совсем
не «добрая» и
не «злая»,
не «нравственная» и
не «безнравственная», она лишь символизуется так, лишь обозначается по категориям этого мира.
Духовная же
жизнь совсем
не противоположна
жизни душевной и телесной и совсем
не отрицает ее, а означает вступление их
в иной план бытия, приобретение ими высшей качественности, движение к высотам, к тому, что есть сверх-жизнь, сверх-природа, сверх-бытие, сверх-Божество.
Бог Библии, Бог откровения совсем
не есть чистый акт,
в нем раскрывается аффективная и эмоциональная
жизнь, драматизм всякой
жизни, внутреннее движение, но раскрывается экзотерически.
Трагизм
в жизни Божества есть показатель
не несовершенства, а совершенства божественной
жизни, божественной мистерии.
Христианское откровение открывает Бога
в аспекте жертвенной любви, но жертвенная любовь говорит совсем
не о самодостаточности божественной
жизни, она говорит о потребности выхода
в другого.
При отождествлении Абсолютного апофатической теологии и Творца теологии катафатической тварь оказывается случайной, ничтожной, ненужной,
не имеющей никакого отношения к внутренней
жизни Божества и потому
в конце концов бессмысленной.
Он совершается
в вечности и означает
не рождение Бога, которого раньше
не было, а божественную мистерию, вечную эзотерическую
жизнь Божества, вечное богорождение из Ungrund’a.
Христианство
не знает рока, которому подчинена
жизнь человека, потому что оно раскрывает Смысл, возвышающийся над миром и управляющий миром, к которому можно апеллировать на страдания, на несчастья, на «роковое»
в жизни.
Парадоксальность нравственной
жизни связана с проникновением
в нее элемента трагического,
не вмещающегося
в обычные категории добра и зла.
Парадоксальность, трагичность, сложность нравственной
жизни заключается
в том, что плохи бывают
не только зло и злые, плохи бывают и добро и добрые.
Парадокс
в том, что свобода человека, без которой нет творчества и нет нравственной
жизни,
не от Бога и
не от тварной природы.
В раю
не все было открыто человеку и незнание было условием райской
жизни.
Но
в невинной райской
жизни,
в которой человек питался с древа
жизни и
не подходил к древу познания, отношение между Творцом и творением раскрывалось
в аспекте Бога-Отца.
Парадокс христианского сознания
в том, что Христос
не мог бы явиться
в райской
жизни.
Правда, могут сказать, что
в райской
жизни присутствовал Бог-Слово, но Слово
не воплощенное и
не вочеловечившееся,
не приносящее жертвы любви.
Райская
жизнь остается совершенно
в ветхозаветных категориях, она построена
не по образу Божественной Троичности.
Если бы человек остался
в райской пассивности и райской невинности, непосредственной стихийности и бессознательности, т. е.
в стадии
жизни божественно-природной, он
не познал бы Христа и
не достиг обожения.
«По ту сторону добра и зла», т. е.
в райской
жизни,
не должно быть нашего «добра», но
не должно быть и нашего «зла».
Основным является
не вопрос о цели, которой должна быть подчинена наша нравственная
жизнь, цели, извне данной и навязанной или имманентной, а вопрос об источнике творческой
жизни, об энергии, реализующейся
в нашей
жизни.
В грехопадении богоподобная и духовная
жизнь человека
не уничтожена, а лишь повреждена, образ Божий
в человеке замутнен.
Центр нравственной
жизни в личности, а
не в общностях.
И
жизнь личности
не есть самосохранение, как
в индивидууме, а самовозрастание и самопреодоление.
Индивидуум
в своем биологическом самоутверждении и эгоцентризме может оторваться от
жизни рода, но это само по себе никогда
не ведет к утверждению личности, к ее раскрытию и расцвету.
И нравственная задача
жизни заключается
не в том, чтобы истребить и уничтожить половую энергию, а
в том, чтобы ее сублимировать и превратить
в энергию, творящую ценности.
В сознании человека мы встречаемся с ложным истолкованием
жизни бессознательного, и ложь эту
не так легко разоблачить.
Человек может быть
в сравнительной гармонии с окружающим миром
не потому, что он менее греховен и лучше, а потому, что
в нем менее пробудилась духовная
жизнь и он менее тоскует по иной
жизни, что он слишком закрыт
в известном кругу и подавлен окружающим миром до совершенного довольства им.
Человек очень часто примыкает к тому или иному идеологическому направлению совсем
не по прямым, чистым и бескорыстным мотивам, слишком часто
в этом можно найти какое-нибудь ressentiment, неудачи
в жизни, счеты с собой или другими.
Это мы постоянно наблюдаем
в жизни семейств, где всякого рода бессознательные состояния ревности, зависти, обиды, властолюбия и жажды господства
в сознательных отношениях, словах и поступках выражаются неискренне и лживо, ищут фиктивных поводов и отводов, прикрываются внешне совсем
не тем, что есть внутри.
Самая большая трудность нравственных конфликтов
жизни заключается совсем
не в столкновении ясного добра с ясным злом, а
в отсутствии одного, законом данного, нравственно-должного выхода,
в неизбежности каждый раз совершать индивидуальный творческий акт.
Он
не только хочет познания половой
жизни, что вполне правомерно, но он хочет внести сознание
в самую половую
жизнь, что недопустимо.
Нравственное достоинство человека и нравственная его свобода определяются совсем
не целью, которой он подчиняет свою
жизнь, а источником, из которого вытекает его нравственная
жизнь и деятельность
в мире.
Человек есть существо, действующее
не по целям, а
в силу заложенной
в нем творческой свободы и энергии и благодатного света, озаряющего его
жизнь.
Этика закона
не может быть индивидуальной и персоналистической, она никогда
не проникает
в интимную глубину нравственной
жизни личности, нравственного опыта и борений.
И воображение ученых было так слабо, что
не могли себе
в далеком прошлом ничего представить иного, чем то, что видели
в современности и на более низких иерархических ступенях
жизни.
Обыденность (man sagt, on dit, говорят) есть охлаждение творческого огня
жизни, и нравственное сознание
в обыденности всегда определяется
не тем, что думает сама личность, а тем, что думают другие,
не своей совестью, а чужой совестью.
Этика закона
не знает внутреннего человека, она регулирует
жизнь внешнего человека
в его отношении к обществу людей, она покоится на том, что я называю внешним иерархизмом
в отличие от внутреннего иерархизма.
Величайшая задача нравственной
жизни и заключается
в том, чтобы дойти до первородного, девственного нравственного акта,
не растленного социальными внушениями.
И мы стоим перед следующим парадоксом: закон
не знает живой, конкретной, индивидуально неповторимой личности,
не проникает
в ее интимную
жизнь, но закон охраняет эту личность от посягательств и насилия со стороны других личностей, охраняет независимо от того, каково направление и духовное состояние других личностей.
Эти конфликты
не могут быть приведены к окончательной гармонии
в пределах нашей греховной земной
жизни.
Свобода и достоинство человека
не позволяют видеть
в счастье и удовлетворении цель и высшее благо
жизни.
Но он
не сознает участия Бога
в его
жизни и судьбе.
Христианство
в своих первичных и девственных суждениях
не только усомнилось
в том, что идея добра является верховной
в жизни, но и резко противоположило свою мораль морали, основанной на идее добра и норме добра.
Евангельское добро и заключается
в том, чтобы
не считать добро верховным началом
жизни, а считать человека таким началом.
«Добрые дела» начинают понимать
не как проявление любви к Богу и к ближнему, к живому существу,
не как обнаружение благостной силы, дающей
жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое человек получает награду
в будущей
жизни.
Эгоцентризм искажает все перспективы
жизни, все видно
в ложном освещении, ничему
не определено надлежащее место.
И искание
жизни,
в которой
не будет уже страдания, есть искание
жизни,
в которой
не будет уже свободы.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.