Неточные совпадения
И это совсем не есть порождение позитивизма XIX и XX
веков, совсем не
в О. Конте и Дюркгейме тут дело.
Социальная этика XIX и XX
веков, которая
в жизни общества видит источник нравственных различений и оценок и утверждает социальный характер добра и зла, совершенно явно вращается
в порочном кругу.
В человеке глубоко заложено воспоминание об утерянном рае, о золотом
веке, чувство вины и греха и мечта о возвращении
в рай, о Царстве Божьем, которое иногда принимает форму утопии земного рая.
Это делается все яснее для современной науки и философии и совершенно опровергает старые теории эволюции и прогресса, господствовавшие
в XIX
веке.
Бёме и Паскаля,
в XIX
веке Бахофена, Л. Фейербаха, Киркегардта,
в наше время М. Шелера.
Поразительно, что
в XIX и XX
веках человек позволил убедить себя
в том, что он получил свою нравственную жизнь, свое различение между добром и злом, свою ценность целиком от общества.
Совсем не
в результате научного исследования, которое,
в сущности, было невозможно, а
в результате предвзятого философского принципа полагали, что человек был сначала
в диком полузверином состоянии и потом постепенно цивилизовался до человека XIX
века.
Церковь еще
в первые
века осудила резкое выделение святых, праведных, спасенных («Пастырь» Эрмы, споры вокруг Ипполита, Каллиста, монтанизма).
Ценность индивидуального и индивидуальности этика раскрывает с большим трудом, и только
в сознании XIX
века это было завоевано.
Против лжи
в нашей нравственной жизни страстно противились
в XIX
веке Л. Толстой, Ибсен, Ницше, Киркегардт.
Слишком известна условная ложь суждений представителей одних национальностей о представителях других национальностей, одного сословия — о представителях других сословий, тут
веками накопляется ложь, которая
в сознании национальном и классовом приобретает характер нормативный, почитается за добро.
Социальный вопрос, который во всей остроте был поставлен лишь
в XIX
веке, ибо лишь
в этом
веке обнаружились все социальные противоположности и противоречия, имеет свой источник
в Библии.
Головокружительные успехи техники
в XIX и XX
веках обозначают самую большую революцию
в истории человечества, более глубокую, чем все революции политические, радикальное изменение всего ритма человеческой жизни, отрыв от природного, космического ритма и возникновение нового, определяемого машинами ритма.
Это недостаточно предвидел Маркс, у которого не было воображения, которое помогло бы ему предвидеть успехи техники
в XX
веке, и он был слишком погружен
в ограниченную действительность середины XIX
века.
В сознании XIX и XX
веков потускнел и почти исчез идеал человека.
[
В XIX
веке своеобразным оригенистом был Jean Reynard.
Сказание о золотом
веке в мире языческом было сказанием о рае.
Языческое мифологическое сознание знает золотой
век, рай
в прошлом, но не знает мессианского ожидания рая
в будущем.
Но и на земле извергнутый из рая человек не только вспоминает о золотом
веке, но и способен переживать минуты райского блаженства
в созерцании Бога, истины и красоты
в любви,
в творческом экстазе.
Ад и есть перенесение на
веки веков нашей посюсторонней жизни
в жизнь вечную.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать друг у друга клещей из тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то лошади: они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и
в веки глаз.
Неточные совпадения
А ведь долго крепился давича
в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись,
век бы не добился толку.
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон
веков до нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О время, время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
Влас отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, // Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) // Не
в шутку, не за денежки, // Не три-четыре месяца, // А целый
век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
В той ли вотчине припеваючи // Доживает
век аммирал-вдовец, // И вручает он, умираючи, // Глебу-старосте золотой ларец.
Оно и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. // И так я на
веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли мир // (Сказал я, миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину //
В останные часы, // Молчу и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»