Неточные совпадения
Этика
закона разом и в
высшей степени человечна, приспособлена к человеческим нуждам и потребностям, к человеческому уровню, и в
высшей степени бесчеловечна, беспощадна к человеческой личности, к ее индивидуальной судьбе и к ее интимной жизни.
Но
закон должен быть преодолен
высшей силой, от безликой власти
закона мир и человек должны быть освобождены.
И нестерпимая скука добродетели, порождающая имморализм, часто столь легкомысленный, есть специфическое явление этики
закона, не знающей никакой
высшей силы.
Евангелие преодолевает и отменяет этику
закона и заменяет ее иной,
высшей и благодатной, этикой любви и свободы.
Высший образ пики
закона есть право.
Личность, неповторимая, единичная личность, есть
высшая ценность, она не есть средство для торжества общего, хотя бы это общее было общеобязательным нравственным
законом.
Но этика творчества порывает с миром обыденности и не хочет знать законнических запретов, она противопоставляет «образ»
высшей жизни «
закону» данной жизни.
Поэтому отношение этики творчества к инстинктам сложное и двойственное — она и освобождает инстинкты, подавленные
законом, и преодолевает их, борется с ними во имя
высшей жизни.
И тогда трагический характер приобретает столкновение личности, борющейся за
высшие ценности, с социальным
законом, с нормами общества.
Высшая цель — красота твари, а не добро, которое всегда несет на себе печать
закона.
Выяснить своими усилиями свое отношение к миру и держаться его, установить свое отношение к людям на основании вечного закона делания другому того, что хочешь, чтобы тебе делали, подавлять в себе те дурные страсти, которые подчиняют нас власти других людей, не быть ничьим господином и ничьим рабом, не притворяться, не лгать, ни ради страха, ни выгоды, не отступать от требований
высшего закона своей совести, — всё это требует усилий; вообразить же себе, что установление известных порядков каким-то таинственным путем приведет всех людей, в том числе и меня, ко всякой справедливости и добродетели, и для достижения этого, не делая усилий мысли, повторять то, что говорят все люди одной партии, суетиться, спорить, лгать, притворяться, браниться, драться, — всё это делается само собой, для этого не нужно усилия.
«Неразумно, — говорит человек общественный, — жертвовать благом своим, своей семьи, своего отечества для исполнения требований какого-то
высшего закона, требующего от меня отречения от самых естественных и добрых чувств любви к себе, к своей семье, к родине, к отечеству, и, главное, опасно отвергать обеспечение жизни, даваемое государственным устройством».
Но страдание имеет смысл совсем не потому, что оно необходимо и справедливо, что оно есть
высший закон жизни, а потому, что оно есть опыт свободы и путь человека и что человек может обнаружить в этом пути свою духовную победу, может достигнуть освобождения и просветления, может выполнить завет любви и милосердия.
Сам Подхалюзин не стал бы обмеривать и обсчитывать, повинуясь воле хозяина, как
высшему закону, и откладывая гроши себе в карман, а просто потребовал бы участия в барышах Большова, так как он уже всеми его делами заведывал.
Неточные совпадения
— Но в том и вопрос, — перебил своим басом Песцов, который всегда торопился говорить и, казалось, всегда всю душу полагал на то, о чем он говорил, — в чем полагать
высшее развитие? Англичане, Французы, Немцы — кто стоит на
высшей степени развития? Кто будет национализовать один другого? Мы видим, что Рейн офранцузился, а Немцы не ниже стоят! — кричал он. — Тут есть другой
закон!
Третьего дня наши ездили в речку и видели там какого-то начальника, который приехал верхом с музыкантами. Его потчевали чаем, хотели подарить сукна, но он, поблагодарив, отказался, сказав, что не смеет принять без разрешения
высшего начальства, что у них
законы строги и по этим
законам не должно брать подарков.
За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы, что ли, очистились, али уж
законы такие устроились, что человек человека как будто уж и не смеет посечь, но зато они вознаградили себя другим и тоже чисто национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и невозможно, хотя, впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем
высшем обществе.
Это признание для теоретического разума может быть названо гипотезой, а по отношению к пониманию объекта, данного нам путем морального
закона (
высшего блага), значит по отношению к потребности в практическом направлении, верой и притом верой чистого разума, ибо только чистый разум (как в его теоретическом, так и в практическом применении) есть тот источник, откуда оно возникает» (Кант. Критика практического разума, пер.
Столь же в бемовском духе развито и следующее объяснение мирового зла и несовершенства из божественной полноты: «На вопрос, почему Бог не создал всех людей таким образом, чтобы они руководствовались одним только разумом, у меня нет другого ответа, кроме следующего: конечно, потому что у него было достаточно материала для сотворения всего, от самой
высшей степени совершенства до самой низшей; или, прямее говоря, потому, что
законы природы его настолько обширны, что их было достаточно для произведения всего, что только может представить себе бесконечный ум» (ib., 62)134.].