Неточные совпадения
Искупление есть вторичный акт миротворения, новое отношение Бога к твари, более совершенное, полное и
высшее раскрытие Бога как жертвенной
любви.
Евангелие преодолевает и отменяет этику закона и заменяет ее иной,
высшей и благодатной, этикой
любви и свободы.
Жалость не есть самое последнее и
высшее, выше
любовь,
любовь к другому в Боге.
Законническая этика решает вопрос очень просто: если происходит столкновение нравственного долга с
любовью, хотя бы и обладающей
высшей ценностью, то нужно пожертвовать
любовью во имя нравственного долга, если происходит столкновение ценности чисто нравственной с творческим призванием в познании или искусстве, то нужно пожертвовать творческим призванием во имя ценности чисто нравственной.
Чистая трагедия возникает, когда люди совершенно свободны и когда происходит столкновение ценностей — ценности
любви с ценностью свободы, или творческого призвания, или
высшей ценности
любви к Богу и божественному совершенству, когда приходится бороться за вечный богоподобный образ человека, с которым
любовь связана, но с которым она может и вступить в конфликт.
И оказывалось, что духовная и совершенная
любовь, т. е. самая
высшая, совсем на
любовь не походит, она совершенно безлична, отвлеченна и нечеловечна.
Жизнь моя определяется не только
любовью к живым существам, она определяется также
любовью к
высшим ценностям, к истине, к красоте, к правде, и возможен конфликт одной
любви с другой.
Все учение Платона об Эросе носит характер отвлечённый — отвлечения через восхождение по ступеням от мира чувственного, где даны живые существа, к миру идейному, где возможна лишь
любовь к идее, к истине, к красоте, к
высшему благу.
В сущности, учение, которое видит смысл и ценность брака в деторождении и продолжении рода, должно признать эрос в отношениях мужчины и женщины, от элементарных форм полового влечения до
высших форм
любви, иллюзией и самообманом.
Поразительно, что именно на почве христианства, в христианскую эпоху, в средневековье, раскрылась
любовь мужчины и женщины и дала свой
высший цвет в рыцарстве, в культе прекрасной дамы.
В
любви эротической дана
высшая точка напряжения жизни, и она же влечет к гибели и смерти в мире.
При этом не понимают, что аскетическая борьба с чувственностью в христианстве проистекает именно из любви к ноуменальной, софийной чувственности, или красоте духовной, и вражда с телом мотивируется здесь
высшею любовью к телу, что яснее всего выражается в почитании св. мощей, как духоносного, просветленного тела.
Обе они поняли ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей с другим кузине, и сила этой любви усугублялась в их глазах силой непроницаемой тайны, в которую облек свое чувство юноша не только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности, той
высшей любви, из-за которой душу свою полагают за друга.
Неточные совпадения
Но как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего
высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства
любви к отчизне, но при всем том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.
Наслаждался внутреннею тишиною, внешних врагов не имея, доведя общество до
высшего блаженства гражданского сожития, — неужели толико чужды будем ощущению человечества, чужды движениям жалости, чужды нежности благородных сердец,
любви чужды братния и оставим в глазах наших на всегдашнюю нам укоризну, на поношение дальнейшего потомства треть целую общников наших, сограждан нам равных, братий возлюбленных в естестве, в тяжких узах рабства и неволи?
— Но, друг мой, не отдавайтесь этому чувству, о котором вы говорили — стыдиться того, что есть
высшая высота христианина: кто унижает себя, тот возвысится. И благодарить меня вы не можете. Надо благодарить Его и просить Его о помощи. В Нем одном мы найдем спокойствие, утешение, спасение и
любовь, — сказала она и, подняв глаза к небу, начала молиться, как понял Алексей Александрович по ее молчанию.
Но помощь Лидии Ивановны всё-таки была в
высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в сознании ее
любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно было думать, она почти обратила его в христианство, то есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге.
Но это значило только, что в
любви его к этой женщине заключалось нечто гораздо
высшее, чем он сам предполагал, а не одна лишь страстность, не один лишь «изгиб тела», о котором он толковал Алеше.