Неточные совпадения
Меоническая свобода, которая
была в человеке от ничто, от небытия,
была до
времени закрыта в первоначальном акте миротворения, но не могла
быть уничтожена.
Долгое
время психология
была одной из самых скучных и бесплодных наук.
Человек
есть синтез
времени и вечности (определение Киркегардта), но синтез колеблющийся, то устремляющийся к вечности, то попадающий во власть
времени.
Древнее насилие клана и рода над человеком, установившее неисчислимое количество табу, запретов и вызывающее страхи и ужасы, из нравственного закона, каким оно
было в древние
времена, переходит в атавистические инстинкты, с которыми должно бороться более высокое нравственное сознание.
Законничество в христианстве
было сильно во все
времена.
Фарисейство думает, что искупление — в исполнении закона добра, в то
время как спасение в том, чтобы преодолеть то различение между добром и злом, которое явилось результатом грехопадения, т. е. преодолеть закон, порожденный этим различием, войти в Царство Божье, которое совсем не
есть царство закона посюстороннего добра.
Этика творчества
есть вместе с тем этика, направленная к победе вечности над
временем.
Творческий акт
есть уход от власти
времени, подъем к божественному.
Телеологическая этика, основанная на идее добра как абсолютной цели, враждебна свободе, в то
время как этика творческая и энергетическая
есть этика свободы.
Ибо
время или конститурируется идеей цели, которая должна
быть осуществлена в будущем, или идеей творчества, которое реализуется в будущем.
Проблема
времени, наряду с проблемой свободы,
есть коренная и самая мучительная метафизическая проблема.
В действительности вернее
было бы сказать, что движение, изменение, творчество порождает
время.
Время есть и источник надежды, и источник ужаса и муки.
Но свободный творческий акт совершается вне власти
времени, ибо в нем нет никакой детерминированности, он исходит из той глубины бытия, которая не подчинена
времени, он
есть прорыв из другого порядка бытия.
Творческий акт
есть выход из
времени, он совершается в царстве свободы, а не в царстве необходимости.
И если бы вся жизнь человеческая могла превратиться в сплошной творческий акт, то
времени больше не
будет, не
будет и будущего, как части
времени,
будет движение вне
времени, во вневременном бытии.
У Гейдеггера бытие, подчиненное
времени,
есть ведь падшее бытие, хотя и неизвестно, откуда падшее.
Это
есть выход из власти
времени, кошмара будущего, порожденного заботой.
В мгновение, когда совершается свободный творческий акт, нет мысли о будущем, нет мысли о неотвратимой смерти, о грядущей муке,
есть выход из
времени и из всякой детерминации.
Время есть дитя греха, греховного рабства, греховной заботы.
Он пошел дальше, он начал утверждать, что дух несовместим с творчеством, в то
время как дух
есть единственный источник творчества.
Новизна во
времени есть лишь проекция того творческого процесса, который происходит в глубине вечности, лишь символизация.
И разница между ними та, что, в то
время как творческая фантазия созидательна и поднимает душу вверх, не отрицает и не извращает реальностей, а преображает их и прибавляет к ним новые реальности, т. е.
есть путь возрастания бытия, фантазмы разрушительны по своим результатам, отрицают и извращают реальности, и
есть путь от бытия к небытию.
Одно
время в моде
было отрицать сострадание и противополагать ему любовь.
Ценность личности иерархически
есть более высокая ценность, чем ценность государства, — личность принадлежит вечности, государство же
времени, личность несет в себе образ и подобие Божье, государство же этого образа и подобия не имеет, личность идет к Царству Божьему и может войти в него, государство же никогда в Царство Божье не войдет.
Хотя в то же
время дуэль может
быть запрещена законом и караться как преступление.
Любовь
есть взлет вверх, к вечности, и опускание вниз, во
время, где она подвергается тлению и смерти.
«Измена» плоха с точки зрения вечности, с точки зрения
времени она
есть самое обыкновенное явление.
Не низменный страх, но глубокая тоска и ужас, который вызывает в нас смерть,
есть показатель того, что мы принадлежим не только поверхности, но и глубине, не только обыденности жизни во
времени, но и вечности.
Смысл смерти заключается в том, что во
времени невозможна вечность, что отсутствие конца во
времени есть бессмыслица.
Но смерть
есть явление жизни, она еще по сю сторону жизни, она
есть реакция жизни на требование конца во
времени со стороны жизни.
Жизнь
есть непрерывное умирание, изживание конца во всем, постоянный суд вечности над
временем.
Когда во
времени умирают и исчезают человеческие чувства, то это
есть переживание смерти.
Тоска всякого расставания, всякого разрыва во
времени и пространстве,
есть тоска смерти.
В пространстве и
времени, не вмещающих полноты, обрекающих на разрывы и расставания, всегда в жизни торжествует смерть, и смерть говорит о том, что смысл лежит в вечности, в полноте, что жизнь, в которой восторжествует смысл, не
будет знать разрыва и расставаний, не
будет знать тления и умирания человеческих чувств и мыслей.
И если человеческая душа несет в себе образ и подобие Божье, если она
есть Божья идея, то она возникает в вечности, а не во
времени, в духовном мире, а не в природном мире.
Невозможно даже утешение, что в детях своих ты
будешь бессмертен и бессмертны
будут дела твои, наступает конец для всех утешений во
времени.
Апокалипсис
есть не подлежащий рационализированию парадокс
времени и вечности.
Но он также
есть конец нашего
времени, и потому он за его пределами.
Когда наступит конец, то
времени больше не
будет.
Смерть отдельного человека
есть также выход из
времени, во
времени еще совершающийся.
Если бы наш греховный мир в нашем греховном
времени был бесконечным, не знал конца, то это
был бы такой же злой кошмар, как и бесконечное продолжение во
времени жизни отдельного человека.
Но бессмертная, вечная жизнь, не объективированная и не натурализированная, взятая изнутри,
есть жизнь принципиально иного качества, чем вся природная и даже сверхприродная жизнь, она
есть жизнь духовная, в которой вечность наступает уже во
времени.
Изнутри, т. е. с точки зрения, не проецированной во
времени, с точки зрения вечности, раскрывающейся в глубине мгновения, смерти не существует, смерть
есть лишь момент в вечной жизни, мистерии жизни.
Но преодоление смерти и победа над ней означает не забвение и не отсутствие чувствительности к ней, а принятие ее внутрь духа, когда она перестает уже
быть натуральным фактом во
времени и становится обнаружением смысла, идущего из вечности.
Ад совсем не
есть вечность, ад
есть бесконечное продолжение во
времени.
Борьба против сил ада
есть борьба за такую трезвость, силу и цельность сознания, которые дают возможность проснуться в вечности от кошмарного сновидения, длящегося как бы в бесконечном
времени.
Назвать этот рок торжеством божественной справедливости
есть великая неправда, ибо муки в вечности как воздаяние за грех и преступление во
времени невозможно мыслить как осуществление справедливости.
Ад
есть замкнутость в себе мучительного мгновения, при которой внутри этого мгновения раскрывается бездна и бесконечность, мгновение делается бесконечным
временем.
Победа вечности над
временем, т. е. введение всякого
времени в вечность,
есть победа над адом и адскими силами.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что
было также в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей //
Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то
время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное
время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.