Неточные совпадения
Различие между Богом-Творцом и свободой ничто уже вторично — в изначальной
тайне, в
Божественном Ничто это различие снимается, ибо из Ungrund’a раскрывается Бог, из него же раскрывается и свобода.
Перед последней
тайной, перед
Божественным Ничто это различие исчезает.
Генезис духа, генезис сознания, различение и оценка вызывает страх, ужас, страх безотчетный и беспричинный, страх перед
тайной божественной жизни, от которой человек отпал.
Тут символы рождения и творчества, взятые из процессов, совершающихся в нашем мире, применяются к
тайне жизни
Божественной.
То же, что я называю «ужасом», — бескорыстно, не утилитарно, не эвдемонистично, не означает озабоченности и страха перед будущими страданиями, а чистое переживание бездны, отделяющей наш греховный обыденный мир и нашу низшую природу от высшего, горнего,
божественного мира, от бесконечной
тайны бытия.
Но учение о вечных адских муках как о торжестве
божественной справедливости, занявшее почетное место в отделах догматического богословия, есть рационализация
тайны, есть отрицание эсхатологической
тайны.
Учение о премирности или трансцендентности Божества, о
Божественной Тайне, приоткрываемой Откровением, и составляет подлинный смысл отрицательного богословия у большинства христианских его представителей, хотя это далеко не всегда выражается у них с достаточной четкостью, последовательностью и ясностью.
И я верю последней, окончательной верой в последнюю, окончательную победу Бога над силами ада, в
Божественную Тайну, в Бога, как Тайну, возвышающуюся над всеми категориями, взятыми из этого мира.
Арианство, несторианство, монофизитство, монофелитство — все эти разнообразные еретические уклоны носят явную печать рационалистической ограниченности, бессилия малого разума человеческого постигнуть
божественные тайны в их полноте.
Неточные совпадения
Тайна христианства, рационализированно раскрывающаяся в теологических системах, связана с этим парадоксальным и драматическим отношением
божественного и человеческого.
В этом онтологическая сущность сотворения мира в Начале, причем само это отделение потенциальности от актуальности, связанное с творческим оплодотворением ничто, есть непостижимая
тайна Божественного всемогущества.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших тел этого мира, всякий порядок природы постольку приближается к
божественной ясности, проникает как понимание в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им остаются неведомы
тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
Здесь нет места ни антиномии, с ее логическим перерывом, ни
Тайне: беспримесный рационализм — вот обратная сторона того всеведения или «гнозиса», которым мнил себя обладающим, по одним основаниям, Гегель, а по другим — Беме, почему он и оказывается столь родственным по тенденциям современному «теософизму», оккультному или мистическому рационализму [Шеллинг дает такую характеристику «теософизма» Беме: «В третьем виде эмпиризма сверхчувственное сделано предметом действительного опыта благодаря тому, что допускается возможное восхищение человеческого существа в Бога, а вследствие этого необходимое, безошибочное созерцание, проникающее не только в
божественное существо, но и в сущность творения и во все события в нем…
«Четвертая ипостась», приемля в себе откровение
тайн божественных, вносит чрез себя и для себя различение, порядок, внутреннюю последовательность в жизни
Божественного Триединства, она воспринимает единое и всецелое божество как триипостасное — Отца, Сына и Св.