Неточные совпадения
Человек в новой истории попробовал было окончательно водвориться на поверхности
земли, он замкнулся в свой чисто человеческий мир.
Человек с поверхности
земли переходит в подземелье.
А высшая идея на
земле лишь одна, и именно — идея о бессмертной душе человеческой, ибо все остальные „высшие идеи“ жизни, которыми может быть жив
человек, лишь из нее одной вытекают».
Так как нет смысла жизни и нет вечности, то остается
людям прилепиться друг к другу, как в утопии Версилова, и устроить счастье на
земле.
Если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух
человек на
земле».
Во всем строении русской
земли чувствуется трудность для
человека овладеть этой
землей, придать ей форму, подчинить ее культуре.
Русский
человек во власти своей природы, во власти своей
земли, во власти стихии.
В самом строении русской
земли чувствуется затруднительность самодисциплины духа для русского
человека.
Почвенные
люди, крепко вросшие в
землю,
люди крепкого быта не интересовали Достоевского.
Человек отказывается от великих идей Бога, бессмертия и свободы, и им овладевает ложная, безбожная любовь к
людям, ложная сострадательность, жажда всеобщего устроения на
земле без Бога.
Принятие трех искушений и будет окончательным успокоением
человека на
земле.
«Ты исполнил бы все, что ищет
человек на
земле, то есть: перед кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться, наконец, всем в бесспорный, общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение
людей».
Старец Оптиной Пустыни не мог, вероятно, бы сказать: «Братья, не бойтесь греха
людей, любите
человека и во грехе его, ибо сие есть уже подобие Божеской любви и есть верх любви на
земле.
Оторвавшийся от природы, от
земли,
человек был ввергнут в ад.
В конце пути своего
человек возвращается к
земле, к природной жизни, воссоединяется с великим космическим целым.
Но для
человека, прошедшего путь своеволия и бунта, нет естественного возврата к
земле.
Через Христа возвращается
человек к мистической
земле, на свою родину, в эдем Божественной природы.
Старая
земля, ветхая природа для
человека, познавшего своеволие и раздвоение, закрыта.
«Кто он? Кто этот вышедший из-под
земли человек? Где был он и что видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел? Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть, — разве это возможно?.. Гм… — продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, — а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики? Стотысячную черточку просмотришь, — вот и улика в пирамиду египетскую! Муха летала, она видела! Разве этак возможно?»
— Да, — повторила Катя, и в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на
земле человек.
«Все — было, все — сказано». И всегда будет жить на
земле человек, которому тяжело и скучно среди бесконечных повторений одного и того же. Мысль о трагической позиции этого человека заключала в себе столько же печали, сколько гордости, и Самгин подумал, что, вероятно, Марине эта гордость знакома. Было уже около полудня, зной становился тяжелее, пыль — горячей, на востоке клубились темные тучи, напоминая горящий стог сена.
Неточные совпадения
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других
землях и под полуденным роскошным небом.
Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих и печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство
человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь
земли, весь повергался и в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы.
Он почувствовал удовольствие, — удовольствие оттого, что стал теперь помещиком, помещиком не фантастическим, но действительным, помещиком, у которого есть уже и
земли, и угодья, и
люди —
люди не мечтательные, не в воображенье пребываемые, но существующие.
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он
человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также
человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят
землю!
— «Так, так, на это я согласен, это правда, никто не продаст хороших
людей, и мужики Чичикова пьяницы, но нужно принять во внимание, что вот тут-то и есть мораль, тут-то и заключена мораль: они теперь негодяи, а, переселившись на новую
землю, вдруг могут сделаться отличными подданными.