И устами Алеши он ответил на вопрос Ивана, согласился ли бы он «возвести здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой», если бы «для этого необходимо и неминуемо предстояло замучить
всего лишь одно крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачком в грудь, и на неотмщенных слезах его основать это здание», — «нет, не согласился бы».
Неточные совпадения
Все внешнее — город и его особая атмосфера, комнаты и их уродливая обстановка, трактиры с их вонью и грязью, внешние фабулы романа, —
все это
лишь знаки, символы внутреннего, духовного человеческого мира,
лишь отображения внутренней человеческой судьбы.
И
вся сложность фабул,
вся бытовая множественность действующих лиц, сталкивающихся в страстном притяжении или отталкивании, в вихре страстей есть
лишь отображение судьбы единого человеческого духа во внутренней его глубине.
Все тянется к нему, как к солнцу,
все исходит от него и возвращается к нему,
все есть
лишь его судьба.
В ней
все открывается в экстатически-огненной атмосфере, доступ к знанию Достоевского имеют
лишь те, которые вовлечены в этот вихрь.
Все внешнее есть
лишь ознаменование внутреннего.
А высшая идея на земле
лишь одна, и именно — идея о бессмертной душе человеческой, ибо
все остальные „высшие идеи“ жизни, которыми может быть жив человек,
лишь из нее одной вытекают».
Осиротевшие люди тотчас же стали бы прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за руки, понимая, что теперь
лишь они одни составляют
все друг для друга.
Религия социализма говорит религии Христа: «Ты гордишься своими избранниками, но у Тебя
лишь избранники, а мы успокоим
всех…
Все внешнее всегда есть
лишь выражение внутреннего,
лишь символ духа.
Все это
лишь символы природы русского человека.
Нас может быть
всего только тысяча человек — может более, может менее, но
вся Россия жила пока
лишь для того, чтобы произвести эту тысячу“.
Ел он, как говорили (да оно и правда было),
всего лишь по два фунта хлеба в три дня, не более; приносил ему их каждые три дня живший тут же на пасеке пасечник, но даже и с этим прислуживавшим ему пасечником отец Ферапонт тоже редко когда молвил слово.
Одно,
всего лишь одно, но зато, правда, величайшее в мире произведение, — потрясающую трагедию, от правдивости которой захватывает дух и волосы становятся дыбом.
Всего лишь один раз во все мое писательство (уже к началу XX века) обратился ко мне с вопросными пунктами из Парижа известный переводчик с русского Гальперин-Каминский. Он тогда задумывал большой этюд (по поводу пятидесятилетней годовщины по смерти Гоголя), где хотел критически обозреть все главные этапы русской художественной прозы, языка, мастерства формы — от Гоголя и до Чехова включительно.
Неточные совпадения
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. //
Всё было тихо;
лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; //
Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа на площадь побежала // При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо.
Всё молчит; //
Лишь море Черное шумит…
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, //
Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. //
Все домы на аршин загрязнут, //
Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; //
Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда
все вышли на крыльцо, // И
всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.