Неточные совпадения
В киевской России зарождалась культура более высокая,
чем в
то время на Западе: уже в XIV веке в России была классически-совершенная иконопись и замечательное зодчество.
Они не видели
того,
что все же видели славянофилы, — насилия над народной душой, произведенного Петром.
Отсутствие единства и цельности культуры выразится в
том,
что умственные и духовные направления XIX века будут разделяться на десятилетия и каждое десятилетие принесет с собой новые идеи и стремления, новый душевный уклад.
Интеллигенция, оторванная от народа, жила под обаянием теллургической мистики народа,
того,
что народнические писатели 70-х годов называли «властью земли».
Чтобы понять источники русского коммунизма и уяснить себе характер русской революции, нужно знать,
что представляет собой
то своеобразное явление, которое в России именуется «интеллигенция».
Западные люди впали бы в ошибку, если бы они отожествили русскую интеллигенцию с
тем,
что на Западе называют intellectuels.
Невозможность политической деятельности привела к
тому,
что политика была перенесена в мысль и в литературу.
То,
что на Западе было научной теорией, подлежащей критике, гипотезой или во всяком случае истиной относительной, частичной, не претендующей на всеобщность, у русских интеллигентов превращалось в догматику, во что-то вроде религиозного откровения.
Люди
того времени жалуются,
что они окружены
тьмой,
что их никто не понимает и никто им не сочувствует.
Но это не помешало
тому,
что конец его царствования ознаменовался мрачной реакцией.
Невозможность по политическим условиям непосредственного социального дела привела к
тому,
что вся активность перешла в литературу и мысль, где все вопросы ставились и решались очень радикально.
Самостоятельная русская мысль прежде всего задумалась над
тем, в
чем задача России и особенность ее пути, Восток ли она или Запад.
Культурно рафинированный Чаадаев не мог примириться с
тем,
что он обречен жить в некультурном обществе, в деспотическом государстве, которое держит в тисках темный народ, не просвещая его.
Именно на этой потенциальности и отсталости русского народа весь XIX век будет основывать надежду на
то,
что русский народ призван разрешить вопросы, которые трудно разрешить Западу, вследствие его отягченности прошлым, — например, вопрос социальный.
Оригинальность славянофилов связана была с
тем,
что они пытались осмыслить своеобразие восточного, православного типа христианства, легшего в основу русской истории.
Они защищали монархию на
том основании,
что лучше, чтобы один человек был замаран властью, всегда греховной и грязной,
чем весь народ.
Эта теория противоречит, конечно,
тому факту,
что русский народ создал величайшее в мире государство, и означала разрыв с традициями не только Петра, но и великих князей московских.
И если они думали,
что Запад гниет,
то потому,
что он вступил на путь этой буржуазной цивилизации,
что в нем раскололась целостность жизни.
Наивный утопизм Петрашевского выразился в
том,
что он устроил в своем имении для крестьян фаланстер по Фурьэ.
Западники либералы думали,
что Россия должна идти
тем же путем,
что и Западная Европа.
Русские гегелианцы 40-х годов сначала поняли Гегеля консервативно и истолковали мысль о «разумности действительности» в
том смысле,
что нужно примириться с окружающей действительностью, действительностью Николаевской эпохи и увидеть в ней разум.
Говорят,
что дисгармония есть условие гармонии: может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для
тех, которым суждено выразить своею участью идею дисгармонии».
—
Что мне в
том,
что живет общее, когда страдает личность».
1829 г.] Удивительная жертвоспособность людей нигилистического миросозерцания свидетельствует о
том,
что нигилизм был своеобразным религиозным феноменом.
Он не мог примириться с
тем,
что у такого злого, исполненного несправедливостей и страданий мира есть всеблагий и всесильный Творец.
Добролюбов потрясен
тем,
что умирает любимая мать.
У него были данные стать специалистом, ученым, и если он не стал им,
то исключительно потому,
что был увлечен общественной борьбой.
Он не был противником индустриального развития, подобно многим другим народникам, но он ставит традиционный для русской мысли XIX века вопрос о
том, может ли Россия избежать капиталистического периода развития, и решает его в
том смысле,
что Россия может сократить до нуля срок капиталистического периода и прямо перейти от низших форм хозяйства к хозяйству социалистическому.
Хотя он исходил от такого замечательного мыслителя, как Фейербах, но его материализм был вульгарный и окрашен в цвет популярных естественно-научных книжек
того времени, гораздо более вульгарный,
чем диалектический материализм марксистов.
Он отстаивал
тот тезис,
что действительность выше искусства, и хотел построить реалистическую эстетику.
Именно от «мыслящих реалистов» 60-х годов пошел
тот нелепый аргумент, ставший столь популярным в радикальной интеллигенции,
что анатомирование трупов не обнаружило существования в человеке души.
Если бы программа русского нигилизма была полностью осуществлена в русском коммунизме,
то для качества культуры получились бы результаты более разрушительные,
чем мы это видим в советской культуре.
Появление «мыслящего реалиста» означало появление более жесткого типа,
чем тип «идеалиста 40-х годов», и вместе с
тем более активного.
Если бы талантливый Писарев дожил до более зрелого возраста,
то он, может быть, заметил бы это основное противоречие, понял бы,
что нельзя бороться за личность на почве веры в «лягушку».
Гораздо большее значение имело народничество социалистического типа, которое видело вину культурных классов в
том,
что вся их жизнь и их культура основана на эксплуатации народного труда.
Одной из главных опор народнического социализма был
тот факт,
что русскому народу всегда были чужды римские понятия о собственности.
Но крестьяне, несмотря на
то,
что владели большой частью земли, остались неустроенными и недовольными.
Великое отличие от христианства в
том,
что христианский катехизис не требует лжи для осуществления высшей цели и не допускает пользования всеми средствами, самыми преступными.
Если русским свойственна была мысль о священном помазании власти,
то им же свойственна была мысль,
что всякая власть есть зло и грех.
Бакунин народник в
том смысле,
что он верит в правду, скрытую в трудовом народе, в темной массе и особенно русском народе, который он считал народом-бунтарем по преимуществу.
И Бакунин предсказывает,
что если в какой-нибудь стране осуществится марксизм,
то это будет страшная тирания.
Неуспех этого «хождения в народ», в котором было проявлено столько самоотвержения и жертвоспособности, столько веры и надежды, столько благородства, связан был, конечно, с
тем,
что натолкнулся на правительственные репрессии и преследования, но не только с этим.
Драма народнического движения была прежде всего в
том,
что народ не принял интеллигенции и народ сам отдавал интеллигентов-народников, жертвенно и бескорыстно желавших послужить народу, в руки властей.
Полемика Плеханова с Ткачевым представляет большой интерес, потому
что она звучит совсем так, как будто Плеханов полемизирует с Лениным и большевиками, в
то время как их еще не существовало.
Я верю в истину и справедливость этого вероучения и торжественно признаю,
что вера без дел мертва есть и
что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетенных и слабых, и если нужно,
то за них и пострадать: такова моя вера».
Он объясняет христианские симпатии Желябова
тем,
что он был народником 70-х годов, а не шестидесятником.
Я думаю,
что тут большую роль играло
то,
что Желябов был человеком из народа.
Он хотел
того,
что в вульгаризованной форме русский коммунизм называет «социальным заказом».
И действительно, много можно привести оснований к
тому, чтобы считать Пушкина государственником по своему миросозерцанию и менее раскольником,
чем других русских писателей.
В Пушкине как будто на одно мгновенье соединилось
то,
что было у нас всегда разъединено — идеология империи и идеология интеллигенции. Он писал о себе...
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?