Неточные совпадения
Правда же социализма может
быть осуществлена лишь в ином духе, в иной духовной атмосфере, не в материалистическом
сознании, без классовой ненависти, без притязания на принудительное водворение Царства Божьего на земле, путем революционного катаклизма, с сохранением внутренней духовной свободы.
Русская революционная интеллигенция, которая претендует нести свет народу, никогда не
была истинно просвещенной, образованной, культурной, она
была полупросвещенной, ее
сознание было задето лишь поверхностным просветительством.
Поистине направление нашего
сознания и нашего мышления на объективное, на незаинтересованное выяснение истины
есть один из методов лечения наших болезней,
есть освобождение от социальной злобы и ненависти, которая делает рабами.
Все это ведет к
сознанию той вечной истины, что возрождение народа не может
быть внешним, исключительно материально-социальным, что оно должно
быть прежде всего внутренним изменением души народа, победой в ней правды над ложью, Бога над идолами, духовным оздоровлением человеческой личности.
Если
сознание долга всегда
было слабо в России, то сейчас оно окончательно исчезло.
Безответственная притязательность, парализующая
сознание обязанностей,
есть нравственная язва, разъедающая русскую общественную жизнь.
Нигилизм нашего революционного
сознания есть порождение старого и долгого рабства.
Идея эта настолько глубоко
была заложена в народном
сознании, что она освятила русское самодержавие и сделала невозможной никакую эволюцию монархии.
Революционное народничество не имеет глубины, оно основано на тьме и путанице
сознания, оно в значительной степени
есть порождение отсталости и невежества, плод русского экстенсивного хозяйства.
Само религиозное
сознание было замутнено и засорено социально-классовой точкой зрения на народ, зависимостью от эмпирической данности, гипнозом категории количества.
Это
сознание и
есть подлинное религиозное смирение, большее смирение, чем полные гордости и самомнения слова о святой Руси или об интернационально-социалистической Руси.
Между национальным единством и единством человечества не может
быть никакого принципиального противоположения. Бессмысленно ставить дилемму: нация или человечество, национальное или общечеловеческое
сознание. Дилемма эта порождена рационалистическим гуманизмом, который не признает ступеней иерархии конкретных индивидуальностей.
Внешне, исторически русское народническое
сознание определилось прежде всего тем, что Россия — страна мужицкая, крестьянская, что она слишком долго
была страной натурального хозяйства, что в ней все еще оставалась в силе первоначальная, патриархальная демократия, с которой началось развитие народа, что в ней все еще
была первобытная скрепленность духа с органической материей.
Для народнического
сознания народ не
есть великое целое, в которое входят все классы, все группы, все человеческие личности, не
есть соборная личность, существо, живущее тысячелетие своей самобытной жизнью, в котором прошлое и будущее органически связаны и которое не подлежит никаким социологическим определениям; для этого
сознания народ
есть часть, социальный класс физически трудящихся, крестьяне и рабочие, более всего и прежде всего крестьяне, все же остальные выпадают из народа, отщепенцы народной жизни.
Этот народ, не поддающийся никакому социологическому определению и разложению,
есть нация, и опознается он в национальном, а не народническом
сознании.
Выразительницей и носительницей национального
сознания должна
быть высшая интеллигенция страны, духовная аристократия, состоящая из личностей более высокого качественного уровня.
Народническое же
сознание было в конце концов преклонением перед количеством, перед простой массой; оно покоится на вере в имманентную правду массового коллектива, правду бессознательной простоты.
Национальное
сознание должно
быть свободно от всякого шовинизма, от всякого самохвальства и самодовольства.
Но меньшинство может
быть правее большинства и может духовно победить. Лишь духовное, религиозное перерождение русской демократии приведет ее к
сознанию великих, сверхклассовых, всенародных ценностей, обратит ее от интересов к правде и истине.
Это — объективно так, независимо от субъективного
сознания отдельных интернационалистов, которые могут
быть искренно увлечены этой идеей.
Русское и славянское чувство и
сознание всеми силами должно
быть пробуждено.
В чувстве национальном
есть что-то более интимное и более глубокое, чем в государственном
сознании.
Строителем жизни, строителем новой России может
быть лишь демократия нового душевного типа, с развитым чувством ответственности, с развитым инстинктом производительности, с крепким
сознанием национального и государственного целого и связи с историческим прошлым, т. е. творческая национальная демократия.
Без
сознания обязанности хранить священное право ближнего ни о каких правах нельзя серьезно говорить, все права
будут раздавлены.
В свете богочеловеческого церковного
сознания должно
быть переоценено старое положение об исключительной религиозности русского народа, которое поддерживали и славянофилы, и самые большие русские писатели.
Русская духовная иерархия
была не на высоте своего призвания, в ней веками воспиталась пассивность, послушность всякой власти и не выработалось
сознания церковного достоинства.
Она
будет выздоравливать, когда в русских людях
сознание обязанности победит притязательность.
Это народническое
сознание всегда
было великим препятствием для перехода России к более высокой культуре, для роста русского могущества.
Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве; напротив, это был новый мучительный страх. Это
было сознание новой области уязвимости. И это сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и не заметно было странное чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.
Его несколько тревожила сложность настроения, возбуждаемого девушкой сегодня и не согласного с тем, что он испытал вчера. Вчера — и даже час тому назад — у него не
было сознания зависимости от нее и не было каких-то неясных надежд. Особенно смущали именно эти надежды. Конечно, Лидия будет его женою, конечно, ее любовь не может быть похожа на истерические судороги Нехаевой, в этом он был уверен. Но, кроме этого, в нем бродили еще какие-то неопределимые словами ожидания, желания, запросы.
Неточные совпадения
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.]
есть все-таки сечение, и это
сознание подкрепляло его. В ожидании этого исхода он занимался делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действии облегчит».
Бородавкин чувствовал, как сердце его, капля по капле, переполняется горечью. Он не
ел, не
пил, а только произносил сквернословия, как бы питая ими свою бодрость. Мысль о горчице казалась до того простою и ясною, что непонимание ее нельзя
было истолковать ничем иным, кроме злонамеренности.
Сознание это
было тем мучительнее, чем больше должен
был употреблять Бородавкин усилий, чтобы обуздывать порывы страстной натуры своей.
В первый раз он понял, что многоумие в некоторых случаях равносильно недоумию, и результатом этого
сознания было решение: бить отбой, а из оловянных солдатиков образовать благонадежный резерв.
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но
было бы скучно. Разумеется, я, может
быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках власть, какая бы она ни
была, если
будет, то
будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим
сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому, тем я больше доволен.
Но помощь Лидии Ивановны всё-таки
была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в
сознании ее любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно
было думать, она почти обратила его в христианство, то
есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге.