Религиозное народничество славянофилов всегда под
словом народ понимало простонародье, верное старым русским устоям и заветам, и очень связывало себя с материальными условиями жизни, с крестьянской общиной, с натуральным хозяйством, с патриархальной демократией.
Неточные совпадения
И то, как воспринимаются массами эти заклинательные
слова о «буржуазии» и «буржуазности», внушает опасение не только за судьбу России, русского государства, русского народного хозяйства, но — в тысячу раз важнее — за судьбу души русского
народа, души женственной, податливой и хрупкой, не прошедшей суровой школы самодисциплины и самоуправления.
Тогда ответственность падет не на
народ, а на те слои интеллигенции, которые, не ведая глубокого смысла
слов, бросают их безответственно, оставаясь на поверхности.
Мы живем в магической власти
слов и жестов, которые порабощают русский
народ, делают его одержимым.
Безобразной ложью было прикрытие дезертирства и самого корыстного эгоизма громкими
словами об интернационализме и братстве
народов.
Но бессильная, народопоклонническая интеллигенция ждала, что «
народ» наконец сам заговорит и скажет
слово, которое будет светом для всего мира, и что этот свет просветит
народы Запада.
Собственные
слова «
народа» нечленораздельны, истинные
слова еще не родились в
народе.
Подлинно существует лишь
народ в метафизическом смысле
слова, и только этот
народ глубже всех социальных оболочек.
В страшную минуту, решающую судьбу
народа, когда соединилась война с революцией, у русского
народа нет своего
слова, он говорит на чужом языке, произносит чужие
слова — «интернационализм», «социализм» и т. д., искажая европейский смысл этих
слов, выговаривая их на ломаном языке.
У русского
народа могло бы быть и должно было бы быть свое
слово в тот исторический час, когда разыгралась страшная борьба мира славянского и мира германского.
Но пассивность и женственность русского
народа, его подверженность чужим влияниям мешает ему сознать свою идею и выговорить свое
слово.
Когда сам
народ посягает на свободу мысли и
слова, посягательство это более страшное и гнетущее, чем посягательство правительственной власти, — от него некуда спастись.
Русские люди все ждали, что «
народ» этот в час своего освобождения от гнета скажет новое
слово о новой жизни, обнаружит какую-то особенную правду.
Народ, раскрывший в себе высшие качества,
народ просветленный и в благородном смысле
слова культурный есть задание, не данность.
Почему молчит церковь, почему собор не скажет своего властного
слова об ужасах, переживаемых Россией, о духовном падении русского
народа?
Иерархи русской церкви не привыкли говорить властные
слова, они не были духовными водителями
народа.
Властное
слово церкви предполагает религиозно размягченные сердца в
народе воспринимающем.
Россию погубила ложная идея класса и «
народа», понятого в социально-классовом смысле
слова.
Из всех этих
слов народ понимал только: «известно» и «наконец нашли». И когда грамотеи выкрикивали эти слова, то народ снимал шапки, вздыхал и крестился. Ясно, что в этом не только не было бунта, а скорее исполнение предначертаний начальства. Народ, доведенный до вздыхания, — какого еще идеала можно требовать!
Вместо этого является масса, сила, мир, нечто единое, или то, что можно понимать под
словом народ, в самом широком смысле.
Почти во всю дорогу до Менцена (тридцать шесть верст) не перестает оглядываться на вас кирка оппекаленская — будто провожает и охраняет вас святыней своей от нечистого духа, который, по
словам народа, поселился с давних времен на Тейфельсберге (Чертовой горе) и пугает прохожих только ночью, когда золотой петух оппекаленского шпиля из глаз скроется.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там
народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
— Ну, извольте, и я вам скажу тоже мое последнее
слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого хорошего
народа!
Под видом избрания места для жительства и под другими предлогами предпринял он заглянуть в те и другие углы нашего государства, и преимущественно в те, которые более других пострадали от несчастных случаев, неурожаев, смертностей и прочего и прочего, —
словом, где бы можно удобнее и дешевле накупить потребного
народа.
Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесенные им
слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду не смеявшийся во всю жизнь свою и только что показавший перед тем
народу кулак, и тот по неизменным законам отражения выражает на лице своем какую-то улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
Цитует немедленно тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы и сам даже отвечает на них, позабывая вовсе о том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно, — и рассуждение заключено
словами: «так это вот как было, так вот какой
народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!» Потом во всеуслышанье с кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников.