Неточные совпадения
Одержимость большевизмом есть
новая форма исконного
русского хлыстовства.
В пожаре
русской социалистической революции, которая должна превратиться в революцию всемирную, сгорит старый «буржуазный» мир, и на пепелище его создастся
новый «социалистический» мир.
Русские большевики, насколько можно серьезно о них говорить, и есть та
новая раса, которая отрицает всякую связь и всякую преемственность между этими двумя мирами, которая хочет истребить дотла все старое, всякое наследие прошлого.
Очень интересно и поучительно присмотреться и узнать, что
нового несет с собой этот
русский «социалистический» мир и что старое в мире «буржуазном» отвергает он?
Русская революция не столько была результатом накопления творческих сил, творческих порывов к
новой жизни, сколько результатом накопления отрицательных состояний, процессов гниения старой жизни.
Захват власти так называемыми «большевиками» многим представляется какой-то страшной катастрофой, чем-то совершенно
новым в судьбах
русской революции и России.
Вообще в
русской революции ничего
нового не случается, в ней нет никакого настоящего движения.
Катастрофа, именуемая
русской революцией, должна через все унижения, испытания и разочарования привести к
новому, лучшему сознанию.
Сейчас это старое, но по-новому переживаемое народничество раздирает единство
русской революции, истребляет самую идею единой нации и мешает переходу к творчеству
новой жизни.
Вся эта
новая для
русской революционной интеллигенции терминология означает лишь, что государственные младенцы наши проходят первоначальную школу и учатся по складам произносить слова: отечество, нация, государство.
Большевистская бацилла имеет превосходную культуру в крови
русской революционной интеллигенции, это — лишь
новая форма ее исконного социального максимализма, который есть лишь обратная сторона ее исконного религиозного нигилизма.
Великий
русский народ не хочет более существовать, он уступает место каким-то
новым, частным, малым образованиям, он раздавлен сверху отвлеченным чудовищем интернационала, снизу мелко-эгоистическими национальными самоутверждениями.
Русская революция — огромный опыт, который изменит у интеллигентных
русских людей чувства жизни и заставит их по-новому мыслить.
Русское революционное народничество связано с прошлым, а не будущим, народнические иллюзии — порождение старой, а не
новой России.
Ныне разлившийся и разбушевавшийся
русский социализм не есть творчество
новой жизни — в нем чувствуется вековая неволя
русского народа,
русская безответственность, недостаточная раскрытость в России личного начала, личного творчества, исконная погруженность в первобытный коллективизм, коллективизм натурального состояния.
И нужно прямо сказать, что
русская революционная интеллигенция есть, быть может, самое инертное и самое реакционное наследие, полученное
новой Россией от России старой — она живет в старом, дышит старыми, отрицательными чувствами, она неспособна проникнуться творческой психологией.
Падение «священного
русского царства» означает
новый период в истории Восточной церкви.
Русские люди все ждали, что «народ» этот в час своего освобождения от гнета скажет
новое слово о
новой жизни, обнаружит какую-то особенную правду.
Если православная вера
русского человека не вполне была благоприятна личному творчеству и историческому действию, то социалистическая вера по-новому неблагоприятна этому.
России необходима серьезная нравственная реформа, которая создаст
новый нравственный закал характера
русской личности.
«Каждый пытается навязать тебе что-нибудь свое, чтоб ты стал похож на него и тем понятнее ему. А я — никому, ничего не навязываю», — думал он с гордостью, но очень внимательно вслушивался в суждения Спивак о литературе, и ему нравилось, как она говорит о
новой русской поэзии.
«Если буду императором хоть один час, то покажу, что был того достоин» — эти слова незабвенного императора Николая Павловича, сказанные им Ростовцеву и повторенные начальникам гвардейских полков, золотыми буквами занесены на скрижали
новой русской истории.
Неточные совпадения
Не дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! // Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я
русской речи не люблю. // Быть может, на беду мою, // Красавиц
новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я… какое дело мне? // Я верен буду старине.
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится
новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья
русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто
русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь
новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
На комоде лежала какая-то книга. Он каждый раз, проходя взад и вперед, замечал ее; теперь же взял и посмотрел. Это был
Новый завет в
русском переводе. Книга была старая, подержанная, в кожаном переплете.
Только два раза в неделю посижу да пообедаю у генерала, а потом поедешь с визитами, где давно не был; ну, а там…
новая актриса, то на
русском, то на французском театре.