Неточные совпадения
Но это не есть дуализм
Бога и
человека, Творца и творения, это есть дуализм субъективного и объективного, свободы и детерминации, духа и природы, личного и общего.
Жизнь зависит от
Бога,
человек сам не обладает жизнью.
Дух значил дуновение, и воздух и дух значили дыхание живого существа,
человека,
богов.
Пневма не сотворена, а влита
Богом в
человека.
Пневма связана с народной верой в одержимость человеческой души демонами и
богами, которые вдыхают в
человека свою силу.
Духовная жизнь средневекового
человека будет основана на гармонии с
Богом.
Наиболее замечательно в гегелевском учении о духе, что у него между
человеком и
Богом, между духом и Духом нет бездны объективности.
Но провалом гегелевской философии духа было непонимание внутреннего существа личности, личной духовности, личного отношения
человека и
Бога.
Через дух
человек все получает от
Бога, и через дух
человек все дает
Богу, приумножает данные ему таланты, творит небывшее.
Дух не творится
Богом, как природа, дух эманирует от
Бога, вливается, как бы вдувается
Богом в
человека.
И
Бога в
человека можно понять только через дух.
Свобода, творческая активность, целостность, общение с
Богом и с
людьми в любви присущи лишь субъекту и личности.
Бог трансцендентен, бездна отделяет
человека от
Бога.
Но трансцендентность
Бога есть наш имманентный опыт, в
человеке раскрывается божественное, божественное для него внутреннее, а не внешнее.
Фейербах учил, что вера в
Бога не что иное, как отчуждение от
человека его собственной природы и проецирование ее в трансцендентную сферу.
Совесть, которая есть духовная глубина
человека и место встречи с
Богом, есть вместе с тем свобода и не подлежит отчуждению и объективации, перенесению в какие-либо коллективные органы.
В познании объективация вырабатывает понятия и рационализирует действительность, не зная индивидуального, в общении
людей вырабатывает форму государства, права, семьи, несоизмеримые с внутренним существованием, с тайной личности, в моральной жизни вырабатывает нормы, бессильные просветлить и реально изменить жизнь
людей, в жизни религиозной догматы, каноны и институты, прикрывающие реальное отношение к
Богу и к ближнему, и т. д. и т. д.
Все может быть искажено страстями — отношение
человека к
Богу и любовь к ближнему, познание истины и осуществление справедливости.
В Евангелии говорит
Бог, в аскетических книгах говорит
человек.
Принцип аскезы должен быть определен не по воздержанию, ограничению потребностей, отказу от благ мира, не по жертве собой во имя
Бога и ближних, а по отношению к миру и
человеку, к множественному, противополагаемому Единому.
Аскетическая метафизика, враждебная
человеку по своему принципу, восстает против человеколюбия
Бога.
Послушание перестало быть слушанием
Бога, служением
Богу и стало послушанием
человекам.
В ней говорится, что любящий летит, он в радости и свободе, что
человек, не дорожащий собой, свободен и в безопасности, что нужно выйти из себя, чтобы войти в
Бога.
Человек чувствует
Бога, когда не ищет утешения ни в какой твари.
Игнатий Лойола знает любовь к
Богу, но не знает любви к
людям.
Иногда говорят, что в аскезе
человек поднимается к
Богу, в мистике же
Бог сходит к
человеку.
Когда мы исследуем психологию аскезы, то мы неизбежно приходим к постановке проблемы: угодно ли
Богу, чтобы
человек себя мучил и истязал.
В истории аскезы огромную роль играло верование в то, что
человек умилостивляет
Бога и умиряет Его гнев сознательным и методическим причинением себе страданий.
Несчастный и бессильный
человек имеет всесильного
Бога.
Когда
человек будет сильным и счастливым, то
Бога у него больше не будет, ему вернется полнота его отчужденной природы.
Иов был благочестивый и добродетельный
человек, он всегда почитал
Бога и был покорен Его закону.
Совершенно так же нельзя сказать, что
Бог есть причина, что действие
Бога на мир и на
человека есть действие причины на порожденные ею последствия.
Бог, творение мира и
человека, зло, объективирование мира и
человека, неисчислимые страдания мира и
человека — все может быть описываемо и выражаемо лишь как символическая трагедия.
В этом смысле
Бог ближе
человеку, чем он сам себе, и глубже в нем его самого.
И действительно, мистика, всякая мистика, преодолевает трансцендентную бездну между
Богом и
человеком.
Когда мистик говорит, что
Бог рождается в душе и душа рождается в
Боге, что вечное рождение принадлежит основе души, что
Бог ближе
человеку, чем он сам, что
Бог внутри нас, но мы вовне, то понятиям теологии тут нечего делать.
Мистики часто говорили, что
Бог и
человек соотносительны, соотносительны Творец и творение.
Если нет
человека, то нет и
Бога.
Бог рождается, когда рождается
человек.
Истина мистического опыта встречи
человека и
Бога в глубине души сталкивается с понятием о
Боге как абсолютном и самодостаточном бытии.
Мистик совсем не хочет просто сказать, что
человек и мир есть
Бог, что тварь и Творец тождественны по природе.
Мистики описывают бездну между
человеком и
Богом, падшесть мира, диалогическую борьбу, трагизм духовного пути.
Пантеизм, как рациональная система, есть или акосмизм, отрицание реальности мира и
человека, признание их призрачными, или атеизм, отрицание реальности
Бога и натуралистическое признание мира божественным и самодостаточным.
Откровение
Бога в Библии и Евангелии есть откровение
Бога, проявленного в отношении к миру и
человеку, Творца и Промыслителя,
Бога катафатического.
Я бы это выразил в такой форме:
Бог не есть Абсолютное, Бог-Творец, Бог-личность,
Бог, вступающий в отношение с миром и
человеком, не может мыслиться в той совершенной отрешенности, в которой вырабатывается предельное понятие Абсолютного.
Бог конкретный,
Бог проявленный соотносителен с
человеком и миром.
Миротворение, отношение между
Богом и
человеком есть раскрытие Божественной драмы.
[«
Человек в своей несотворенности вечно пребывал в
Боге.
И в то время как он пребывал в Нем, был
человек тогда
Богом в
Боге» (нем.).]
«Самое большое чудо — это все же лишь
человек: он может, применив усилия, стать
Богом или дьяволом».
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил
Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким
человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в
люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава
богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —
Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной
человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те,
бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо
человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.