Неточные совпадения
Свобода, творческая активность, целостность, общение с
Богом и с людьми в
любви присущи лишь субъекту и личности.
Он не может также реально воплощаться в дискурсивной научной мысли, в формально-законнических морали и праве, ни в чем объективном, он воплощается в реальном восхождении субъекта, личности к
Богу и в реальном нисхождении
любви и милосердия, в интуитивном сопричастии познающего с познаваемым, в реальном творчестве небывшего, в оригинальном, первородном суждении.
Все может быть искажено страстями — отношение человека к
Богу и
любовь к ближнему, познание истины и осуществление справедливости.
Так была разорвана евангельская двуединая заповедь
любви к
Богу и
любви к ближнему.
В другом месте тот же Иоанн Лествичник говорит: «Чтобы избежать печали, нужно возненавидеть весь мир,
любовь к
Богу угашает
любовь к родным и твари вообще».
Игнатий Лойола знает
любовь к
Богу, но не знает
любви к людям.
Но не от него только зависит иметь дар
любви, иметь мистический опыт общения с
Богом и иным миром, созерцать божественный свет.
Есть три формы аскезы: аскеза страха и заслуги, аскеза освобождения от власти мира и аскеза
любви, бескорыстной
любви к
Богу.
Уклон к пантеистическому монизму совсем не есть ересь относительно
Бога, это есть ересь прежде всего относительно человека, относительно личности, свободы и
любви.
Духовное понимается как противоположное личному, а следовательно, исключающее
любовь, исключающее свободу, человека в отношении к
Богу, множественного в отношении к единому.
Неверно было бы только отождествлять бескорыстную
любовь к
Богу Фенелона с квиетизмом.
Бескорыстную
любовь к
Богу можно защищать и при точке зрения совсем не квиетической.
Это связано с тем, что католическая мистика более драматична, в ней человек вытягивается вверх к
Богу,
Бог есть предмет
любви, объект.
В восточной мистике
Бог вовсе не есть объект, к которому человек страстно стремится, —
Бог есть
любовь, проникающая в человека.
Чистая духовность не сакрализует ничего исторического, для нее священны лишь
Бог и божественное в человеке, истина,
любовь, милосердие, справедливость, красота, творческое вдохновение.
Под этим небом, в этом воздухе носятся фантастические призраки; под крыльями таких ночей только снятся жаркие сны и необузданные поэтические грезы о нисхождении Брамы на землю, о жаркой
любви богов к смертным — все эти страстные образы, в которых воплотилось чудовищное плодородие здешней природы.
— Не поверишь, — шепчет она, — я ведь до тебя и не знала, какова есть любовь. Бабы, подруги, бывало, рассказывают, а я — не верю, думаю: врут со стыда! Ведь, кроме стыда, я и не знала ничего от мужа-то, как на плаху ложилась на постель. Молюсь богу: заснул бы, не трогал бы! Хороший был человек, тихий, умный, а таланта на
любовь бог ему не дал…
Поэтому творение есть абсолютно-свободное, лишь в себе самом имеющее смысл и основу, абсолютно-самобытное движение божественной любви, любовь ради любви, ее святое безумие. Dieu est fou de l'homme [Бог помешан на человеке (фр.).], — вспоминает Шеллинг дерзновенно-проникновенное выражение французского писателя: с безумием
любви Бог хочет «друга» (другого), а этим другом может быть только человек.
Неточные совпадения
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо
любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь
бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про
любовь; // А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно,
Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и
любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где,
Бог весть. Пропал и след.
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы…
Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без этого нет и прямой
любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а любят их…