Дух есть качество, стоящее вне всякой утилитарности, заражающей
жизнь мира, вне употребления средств, не похожих на цели, вне внешних достижений и реализации, вне орудий, которыми пользуется «мир» в борьбе, вне «общественного мнения», вне социальной обыденности.
Неточные совпадения
Духовная
жизнь есть
жизнь, сообразная с мировым логосом, который имманентен
миру.
Именно отрезанность духовной
жизни от полноты
жизни и человеческого труда породила ложную, иллюзорную духовность. В некоторых формах оккультизма, теософизма, спиритизма мы видим такое иллюзорное, галлюцинаторное общение с духами и духовным
миром. Это есть результат нарушения целостности человеческого существа.
Но власть техники над человеческой
жизнью означает именно пассивность человека, его раздавленность
миром и происходящими в
мире процессами.
С этим связана была глубина чувства
жизни, и если современный человек потерял чувство греха и падшести, то также потерял духовность и выброшен на поверхность
жизни, растерзанный
миром.
Возрастание в духовной
жизни предполагает очищение, отрешенность от власти
мира, порождающего вожделение и похотение.
«Катехизис революции» производит впечатление аскетического трактата, наставления к духовной
жизни революционера, требующего полного отречения от
мира.
Нужно отвернуться от
мира множественного, пожертвовать привязанностью к нему и обратиться исключительно к Единому, возлюбить Единое и Ему отдать всю свою
жизнь.
Первая форма означает признание
мира и
жизни злом.
Но «
мир» означает тут не Божье творение, не многообразие космической и человеческой
жизни, а греховное состояние
мира, падшесть
мира.
Неаскет по принципу может вести более «аскетическую
жизнь», чем аскет, и все же не быть аскетом, т. е. принимать на себя муку множественного тварного
мира и разделять его судьбу.
И в аскезе нет радости евангельской благой вести о Царстве Божьем как совершенно новой
жизни, освобожденной от тяжести
мира.
Несение креста есть основная мистерия
жизни в этом
мире, это совсем не есть аскетический прием и совсем не означает самоистязания.
Враги духа, враги религиозной
жизни пытались этим скомпрометировать самый генезис духовности и веры в духовный
мир.
Если бы не было страданий, не был бы унижен и бессилен человек, то не было бы и духовности, как трансцендирования
жизни этого
мира, не возникла бы вера в трансцендентный
мир.
Вся проблематика человека, стоящего перед вечностью, перед конфликтом личности с
миром объективным, отчуждается во внешнюю сферу устроения социальной
жизни.
Не телеологическое понимание мировой
жизни, которое всюду видит целесообразность, показывает существование иного
мира и Бога, а именно то, что
мир во зле лежит и полон страдания.
Если бы все стало целесообразно в
мире, исчезли трагические противоречия
жизни и не было бы больше страданий, то у человека исчез бы дар трансцендирования самого себя, подъема к трансцендентному.
Платон пытался найти выход из имманентного круговорота космической
жизни, в котором нет правды и справедливости, через обращение к иному
миру,
миру вечных идей.
Существование в
мире зла есть парадокс для нашей духовной
жизни.
Христианство сумели превратить в силу, враждебную человеческой свободе и человеческому творчеству, в силу, сопротивляющуюся просветлению и преображению
мира и человеческой
жизни.
Вопрос об отношении спасения и творчества, о роли творчества в духовной
жизни есть основной вопрос, от него зависит будущее духовности в
мире и возможность новой духовности.
Под творческой активностью духа я понимаю не создание лишь продуктов культуры всегда символических, а реальное изменение
мира и человеческих отношений, т. е. создание новой
жизни, нового бытия.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный
жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель
жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный
мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла
жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь
мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на
жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся
жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…