Неточные совпадения
Но духовная культура России, то ядро
жизни, по отношению к которому сама государственность есть лишь поверхностная оболочка и орудие, не занимает еще великодержавного положения в
мире.
Странник — свободен от «
мира», и вся тяжесть земли и земной
жизни свелась для него к небольшой котомке на плечах.
Русская душа сгорает в пламенном искании правды, абсолютной, божественной правды и спасения для всего
мира и всеобщего воскресения к новой
жизни.
История образования русской государственности, величайшей в
мире государственности, столь непостижимая в
жизни безгосударственного русского народа, может быть понята из этой тайны.
В розановской стихии есть вечная опасность, вечный соблазн русского народа, источник его бессилия стать народом мужественным, свободным, созревшим для самостоятельной
жизни в
мире.
Кто написал гениальную хулу на Христа «об Иисусе Сладчайшем и о горьких плодах
мира», кто почувствовал темное начало в Христе, источник смерти и небытия, истребление
жизни, и противопоставил «демонической» христианской религии светлую религию рождения, божественное язычество, утверждение
жизни и бытия?
Россия есть самостоятельная ценность в
мире, не растворимая в других ценностях, и эту ценность России нужно донести до божественной
жизни.
Остается обратиться к творческой
жизни идей, которая неприметно назревала в
мире.
Это было у некоторых русских анархистов и революционеров, веровавших в мировой пожар, из которого чудесно родится новая
жизнь, и в русском народе видевших того Мессию, который зажжет этот пожар и принесет
миру эту новую
жизнь.
Мы должны сознать, что русский мессианизм не может быть претензией и самоутверждением, он может быть лишь жертвенным горением духа, лишь великим духовным порывом к новой
жизни для всего
мира.
Марксизм верил, что можно до конца рационализировать общественную
жизнь и привести ее к внешнему совершенству, не считаясь ни с теми энергиями, которые есть в бесконечном
мире над человеком и вокруг него.
И неизбежно должно было раскрыться
миру, что в самой глубине буржуазной
жизни лежит уже семя великой войны, великой катастрофы.
На вершинах польской духовной
жизни судьба польского народа переживается, как судьба агнца, приносимого в жертву за грехи
мира.
Принципиально допустима возможность духовной
жизни без материальных знаков и орудий, но это предполагает иной уровень духовной действительности, которого не достигло сейчас человечество и
мир.
Внутренняя война была прикрыта лишь поверхностным покровом мирной буржуазной
жизни, и ложь этого буржуазного
мира, который многим казался вечным, должна была быть разоблачена.
Но к
жизни в материи этого
мира нельзя применить абсолютного, как закон и норму.
Абсолютная истина о непротивлении злу насилием не есть закон
жизни в этом хаотическом и темном
мире, погруженном в материальную относительность, внутренно проникнутом разделением и враждой.
Пусть этот
мир перейдет к абсолютной
жизни в любви.
Если в народе побеждают интересы покойно-удовлетворенной
жизни современного поколения, то такой народ не может уже иметь истории, не в силах выполнить никакой миссии в
мире.
Очень характерно, что Л. Толстой и тогда, когда писал «Войну и
мир», и тогда, когда писал свои нравственно-религиозные трактаты, был безнадежно замкнут в кругу частной точки зрения на
жизнь, не желающей знать ничего, кроме индивидуальной
жизни, ее радостей и горестей, ее совершенств или несовершенств.
В «Войне и
мире» не только «
мир» побеждает «войну», но и вообще реальность «частной»
жизни побеждает призрачность
жизни «исторической», детская пеленка, запачканная в зеленое и желтое, оказывается существеннее, глубже всех Наполеонов и всех столкновений Запада и Востока.
Сектантская психология и в религиозной
жизни есть уклон и ведет к самоутверждению и самопогруженности, а в
жизни политической она не имеет никаких прав на существование, так как всегда является сотворением себе кумира из относительных вещей
мира, подменой Абсолютного Бога относительным
миром.
Но так как человеческая общественность была изолирована от мирового целого, от
жизни космической и очень преувеличено было самостоятельное значение общественности, то образовался рационалистический утопизм с его верой в совершенное, до конца рациональное устроение общественной
жизни, независимое от духовных основ
жизни человека и
мира.
Машинность, механичность культуры распыляет плоть
мира, убивает органическую материю, в ней отцветает и погибает органическая материя, родовая материальная
жизнь.
Если нет воскресения всех живших к вечной
жизни, нет бессмертия, то
мир абсурден и бессмыслен.
Данный
мир, этот
мир, частичен, как частичен день нашей
жизни.
Можно установить четыре периода в отношении человека к космосу: 1) погружение человека в космическую
жизнь, зависимость от объектного
мира, невыделенность еще человеческой личности, человек не овладевает еще природой, его отношение магическое и мифологическое (примитивное скотоводство и земледелие, рабство); 2) освобождение от власти космических сил, от духов и демонов природы, борьба через аскезу, а не технику (элементарные формы хозяйства, крепостное право); 3) механизация природы, научное и техническое овладение природой, развитие индустрии в форме капитализма, освобождение труда и порабощение его, порабощение его эксплуатацией орудий производства и необходимость продавать труд за заработную плату; 4) разложение космического порядка в открытии бесконечно большого и бесконечно малого, образование новой организованности, в отличие от органичности, техникой и машинизмом, страшное возрастание силы человека над природой и рабство человека у собственных открытий.
Христианство некогда совершило величайшую духовную революцию, оно духовно освободило человека от неограниченной власти общества и государства, которая в античном
мире распространялась и на религиозную
жизнь.
Есть две основные точки зрения на соотношения кесаря, власти, государства, царства этого
мира и духа, духовной
жизни человека, царства Божьего.
Через свободу человек может творить совершенно новую
жизнь, новую
жизнь общества и
мира.
Труд есть основа человеческой
жизни в этом
мире.
Весь трагизм
жизни происходит от столкновения конечного и бесконечного, временного и вечного, от несоответствия между человеком, как духовным существом, и человеком, как природным существом, живущим в природном
мире.
Человек, раненный злом окружающего
мира, имеет потребность вообразить, вызвать образ совершенного, гармонического строя общественной
жизни.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный
жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель
жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный
мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла
жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь
мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на
жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся
жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…