Неточные совпадения
С этой стороны местность
была так пересечена, что я долго
не мог сообразить, куда текут речки и к какому они принадлежат бассейну.
Продовольствия мы имели достаточно, а лошади
были перегружены настолько, что захватить с собой убитых оленей мы все равно
не могли бы.
Повороты
были так круты, что кони
не могли повернуться и должны
были делать обходы; через ручьи следы шли по бревну, и нигде тропа
не спускалась в воду; бурелом, преграждавший путь,
не был прорублен; люди шли свободно, а лошадей обводили стороной.
Для этого удивительного человека
не существовало тайн. Как ясновидящий, он знал все, что здесь происходило. Тогда я решил
быть внимательнее и попытаться самому разобраться в следах. Вскоре я увидел еще один порубленный пень. Кругом валялось множество щепок, пропитанных смолой. Я понял, что кто-то добывал растопку. Ну, а дальше? А дальше я ничего
не мог придумать.
Я долго
не мог уснуть. Всю ночь мне мерещилась кабанья морда с раздутыми ноздрями. Ничего другого, кроме этих ноздрей, я
не видел. Они казались мне маленькими точками. Потом вдруг увеличивались в размерах. Это
была уже
не голова кабана, а гора и ноздри — пещеры, и будто в пещерах опять кабаны с такими же дыроватыми мордами.
Вечерняя заря еще пыталась
было бороться с надвигающейся тьмой, но
не могла ее осилить, уступила и ушла за горизонт.
После ужина Дерсу и Олентьев принялись свежевать козулю, а я занялся своей работой. Покончив с дневником, я лег, но долго
не мог уснуть. Едва я закрывал глаза, как передо мной тотчас появлялась качающаяся паутина: это
было волнующееся травяное море и бесчисленные стаи гусей и уток. Наконец под утро я уснул.
Иногда заросли травы
были так густы, что лодка
не могла пройти сквозь них, и мы вынуждены
были делать большие обходы.
— Прощай, Дерсу, — сказал я ему, пожимая руку. — Дай бог тебе всего хорошего. Я никогда
не забуду того, что ты для меня сделал. Прощай!
Быть может, когда-нибудь увидимся.
Почерневшие стволы деревьев, обуглившиеся пни и отсутствие молодняка указывают на частые палы. Около железной дороги и
быть иначе
не может.
Во время путешествия скучать
не приходится. За день так уходишься, что еле-еле дотащишься до бивака. Палатка, костер и теплое одеяло кажутся тогда лучшими благами, какие только даны людям на земле; никакая городская гостиница
не может сравниться с ними.
Выпьешь поскорее горячего чаю, залезешь в свой спальный мешок и уснешь таким сном, каким спят только усталые.
С интересом мы наблюдали эту борьбу. Кто кого одолеет? Удастся ли муравьям проникнуть в улей? Кто первый уступит?
Быть может, с заходом солнца враги разойдутся по своим местам для того, чтобы утром начать борьбу снова;
быть может, эта осада пчелиного улья длится уже
не первый день.
Перейдя реку Ситухе, мы подошли к деревне Крыловке, состоящей из 66 дворов. Следующая деревня, Межгорная (семнадцать дворов),
была так бедна, что мы
не могли купить в ней даже 4 кг хлеба. Крестьяне вздыхали и жаловались на свою судьбу. Последнее наводнение их сильно напугало.
Пойманный заяц
был маленький, серо-бурого цвета. Такую окраску он сохраняет все время — и летом и зимой. Областью распространения этого зайца в Приамурье является долина реки Уссури с притоками и побережье моря до мыса Белкина. Кроме этого зайца, в Уссурийском крае водится еще заяц-беляк и черный заяц — вид, до сих пор еще
не описанный. Он совершенно черного цвета и встречается редко.
Быть может, это просто отклонение зайца-беляка. Ведь
есть же черно-бурые лисицы, черные волки, даже черные зайцы-русаки.
Велико
было наше удивление, когда в желудке ужа оказался довольно крупный кулик с длинным клювом. Как только он
мог проглотить такую птицу и
не подавиться ею?!
Очевидно, вскоре после того как зверек попал в ловушку, его завалило снегом. Странно, почему зверолов
не осмотрел свои ловушки перед тем, как уйти из тайги.
Быть может, он обходил их, но разыгравшаяся буря помешала ему дойти до крайних затесок, или он заболел и
не мог уже более заниматься охотой. Долго ждал пойманный соболь своего хозяина, а весной, когда стаял снег, вороны расклевали дорогого хищника, и теперь от него остались только клочки шерсти и мелкие кости.
Все тело их
было покрыто каплями крови — в особенности круп, губы, шея и холка, то
есть такие места, которые лошадь
не может достать ни хвостом, ни зубами.
Тогда я понял, что он меня боится. Он никак
не мог допустить, что я
мог быть один, и думал, что поблизости много людей. Я знал, что если я выстрелю из винтовки, то пуля пройдет сквозь дерево, за которым спрятался бродяга, и убьет его. Но я тотчас же поймал себя на другой мысли: он уходил, он боится, и если я выстрелю, то совершу убийство. Я отошел еще немного и оглянулся. Чуть-чуть между деревьями мелькала его синяя одежда. У меня отлегло от сердца.
От гнуса
может быть только 2 спасения: большие дымокуры и быстрое движение. Сидеть на месте
не рекомендуется. Отдав приказ вьючить коней, я подошел к дереву, чтобы взять ружье, и
не узнал его. Оно
было покрыто густым серо-пепельным налетом — все это
были мошки, прилипшие к маслу. Наскоро собрав свои инструменты и
не дожидаясь, когда завьючат коней, я пошел по тропинке.
Сегодня первый раз приказано
было сократить выдачу буды наполовину. Но и при этом расчете продовольствия
могло хватить только на 2 суток. Если по ту сторону Сихотэ-Алиня мы
не сразу найдем жилые места, придется голодать. По словам китайцев, раньше в истоках Вай-Фудзина
была зверовая фанза, но теперь они
не знают, существует она или нет.
Можно
было подумать, что бабочки эти случайно попали в воду и
не могли подняться на воздух.
Чужое продовольствие в тайге трогать нельзя. Только в случае крайнего голода можно им воспользоваться, но при непременном условии, чтобы из первых же земледельческих фанз взятое
было доставлено обратно на место. Тот, кто
не исполнит этого обычая, считается грабителем и подвергается жестокому наказанию. Действительно, кража продовольствия в зверовой фанзе принуждает соболевщика раньше времени уйти из тайги, а иногда
может поставить его прямо-таки в безвыходное положение.
На следующий день, 17 июня, мы расстались со стариком. Я подарил ему свой охотничий нож, а А.И. Мерзляков — кожаную сумочку. Теперь топоры нам
были уже
не нужны. От зверовой фанзы вниз по реке шла тропинка. Чем дальше, тем она становилась лучше. Наконец мы дошли до того места, где река Синь-Квандагоу сливается с Тудагоу. Эта последняя течет в широтном направлении, под острым углом к Сихотэ-Алиню. Она значительно больше Синь-Квандагоу и по справедливости
могла бы присвоить себе название Вай-Фудзина.
При сравнительно высокой летней температуре и обилии поливки климат Уссурийского края
мог бы
быть весьма благоприятен для садоводства, но страшная сухость и сильные ветры зимою губительно влияют на фруктовые деревья и
не позволяют им развиваться как следует.
Спуск с хребта
был не легче подъема. Люди часто падали и больно ушибались о камни и сучья валежника. Мы спускались по высохшему ложу какого-то ручья и опять долго
не могли найти воды. Рытвины, ямы, груды камней, заросли чертова дерева, мошка и жара делали эту часть пути очень тяжелой.
После полудня мы вышли наконец к реке Сандагоу. В русле ее
не было ни капли воды. Отдохнув немного в тени кустов, мы пошли дальше и только к вечеру
могли утолить мучившую нас жажду. Здесь в глубокой яме
было много мальмы [Рыба, похожая на горную форель.]. Загурский и Туртыгин без труда наловили ее столько, сколько хотели. Это
было как раз кстати, потому что взятое с собой продовольствие приходило к концу.
Через четверть часа я подошел настолько близко к огню, что
мог рассмотреть все около него. Прежде всего я увидел, что это
не наш бивак. Меня поразило, что около костра
не было людей. Уйти с бивака ночью во время дождя они
не могли. Очевидно, они спрятались за деревьями.
Ориентировочным пунктом
может служить здесь высокая скалистая сопка, называемая старожилами-крестьянами Петуший гребень. Гора эта входит в состав водораздела между реками Тапоузой и Хулуаем. Подъем на перевал в истоках Хулуая длинный и пологий, но спуск к Тапоузе крутой. Кроме этой сопки,
есть еще другая гора — Зарод; в ней находится Макрушинская пещера — самая большая, самая интересная и до сих пор еще
не прослеженная до конца.
Действительно, совершенно свежие отпечатки большой кошачьей лапы отчетливо виднелись на грязной тропинке. Когда мы шли сюда, следов на дороге
не было. Я это отлично помнил, да и Дерсу
не мог бы пройти их мимо. Теперь же, когда мы повернули назад и пошли навстречу отряду, появились следы: они направлялись в нашу сторону. Очевидно, зверь все время шел за нами «по пятам».
— Нет, — сказал Дерсу, — моя
не могу. Моя тебе вперед говори, в компании стрелять амба никогда
не буду! Твоя хорошо это слушай. Амба стреляй — моя товарищ нету…
— Капитан, — сказал он мне, и в голосе его зазвучали просительные ноты, — моя
не могу сегодня охота ходи. Там, — он указал рукой в лес, — помирай
есть моя жена и мои дети.
Замеченный мною барсук часто подымался на задние ноги и старался что-то достать, но что именно — я рассмотреть никак
не мог. Он так
был занят своим делом, что совершенно
не замечал нас. Долго мы следили за ним, наконец мне наскучило это занятие, и я пошел вперед.
В фанзе
мог быть и
не хозяин, а работник или случайный прохожий.
Чтобы мясо
не испортилось, я выпотрошил кабана и хотел
было уже идти на бивак за людьми, но опять услышал шорох в лесу. Это оказался Дерсу. Он пришел на мои выстрелы. Я очень удивился, когда он спросил меня, кого я убил. Я
мог и промахнуться.
При подъеме на крутые горы, в особенности с ношей за плечами, следует
быть всегда осторожным. Надо внимательно осматривать деревья, за которые приходится хвататься. Уже
не говоря о том, что при падении такого рухляка сразу теряешь равновесие, но, кроме того, обломки сухостоя
могут еще разбить голову. У берез древесина разрушается всегда скорее, чем кора. Труха из них высыпается, и на земле остаются лежать одни берестяные футляры.
К несчастью, река Вангоу сплавной
быть не может, потому что русло ее засорено галькой и завалено буреломом.
Тут я нашел одну старуху, которая еще помнила свой родной язык. Я уговорил ее поделиться со мной своими знаниями. С трудом она
могла вспомнить только 11 слов. Я записал их, они оказались принадлежащими удэгейцам. 50 лет тому назад старуха (ей тогда
было 20 лет) ни одного слова
не знала по-китайски, а теперь она совершенно утратила все национальное, самобытное, даже язык.
Я хотел
было идти к убитым животным, но Дерсу
не пустил меня, сказав, что это очень опасно, потому что среди них
могли быть раненые.
Чем дальше, тем интереснее становилась долина. С каждым поворотом открывались все новые и новые виды. Художники нашли бы здесь неистощимый материал для своих этюдов. Некоторые виды
были так красивы, что даже казаки
не могли оторвать от них глаз и смотрели как зачарованные.
С этой стороны Сихотэ-Алинь казался грозным и недоступным. Вследствие размывов, а
может быть, от каких-либо других причин здесь образовались узкие и глубокие распадки, похожие на каньоны. Казалось, будто горы дали трещины и эти трещины разошлись. По дну оврагов бежали ручьи, но их
не было видно; внизу, во мгле, слышно
было только, как шумели каскады. Ниже бег воды становился покойнее, и тогда в рокоте ее можно
было уловить игривые нотки.
Заночевали мы по ту сторону Сихотэ-Алиня, на границе лесных насаждений. Ночью
было сыро и холодно; мы почти
не спали. Я все время кутался в одеяло и никак
не мог согреться. К утру небо затянулось тучами, и начал накрапывать дождь.
Был момент, когда они так крепко сцепились рогами, что долго
не могли разойтись.
Я долго
не мог понять, в чем дело. Оказалось, что в одну из ям попал медведь. Конечно, он сейчас же вылез оттуда и принялся ломать забор и разбрасывать покрышки, которыми
были замаскированы ямы.
Они
не любят лазать по деревьям;
быть может, препятствием этому служит их большой вес.
После ужина казаки рано легли спать. За день я так переволновался, что
не мог уснуть. Я поднялся, сел к огню и стал думать о пережитом. Ночь
была ясная, тихая. Красные блики от огня, черные тени от деревьев и голубоватый свет луны перемешивались между собой. По опушкам сонного леса бродили дикие звери. Иные совсем близко подходили к биваку. Особенным любопытством отличались козули. Наконец я почувствовал дремоту, лег рядом с казаками и уснул крепким сном.
Тут только мы заметили, что к лежбищу ни с какой стороны подойти
было нельзя. Справа и слева оно замыкалось выдающимися в море уступами, а со стороны суши
были отвесные обрывы 50 м высотой. К сивучам можно
было только подъехать на лодке. Убитого сивуча взять с собой мы
не могли; значит, убили бы его зря и бросили бы на месте.
Который из них
был наш огонь, я разобрать
не мог.
Бивак наш
был не из числа удачных: холодный резкий ветер всю ночь дул с запада по долине, как в трубу. Пришлось спрятаться за вал к морю. В палатке
было дымно, а снаружи холодно. После ужина все поспешили лечь спать, но я
не мог уснуть — все прислушивался к шуму прибоя и думал о судьбе, забросившей меня на берег Великого океана.
В глубоких заводях можно
было заметить больших бакланов. Они то и дело ныряли в воду и никак
не могли наполнить свое прожорливое брюхо.
— Гм! Все равно мальчик. Та к ходи, головой качай. Глаза
есть, посмотри
не могу, понимай нету. Верно — это люди в городе живи. Олень искай
не надо; кушай хочу — купи. Один сопка живи
не могу — скоро пропади.